ПРИБЫТИЕ

Руины бывшего Дистрикта 13. День двенадцатый после исчезновения. Утро пришло без солнца. Люси Грей проснулась под елью, чувствуя, как холод проник в каждую кость, в каждый сустав, в самую сердцевину её существа. Одеяло — то самое, найденное на пепелище — так и не высохло за ночь. Оно только впитало в себя ещё больше влаги из тумана, поднявшегося от земли перед рассветом, и теперь лежало на ней тяжёлой, мёртвой тушей. Она сбросила его, села, растирая затёкшие плечи.В висках стучало. Тут был был апокалипсис. Она шла медленно, огибая обломки, чувствуя, как под ногами хрустит стекло и бетонная крошка. Воздух здесь был другим — не лесным, влажным и живым, а сухим, пыльным, с металлическим привкусом на языке. Пахло ржавчиной, старой гарью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Она не сразу поняла, что это запах разложения. Где-то под завалами, возможно, до сих пор лежали тела. Двенадцать лет после Войны — недостаточный срок, чтобы земля забыла. Рядом с одним из зданий она увидела машину. Вернее, то, что от неё осталось. Ржавый остов, вросший в землю, с выбитыми стёклами и спущенными шинами, которые давно превратились в чёрную труху. Краска облупилась, обнажив рыжий металл, изъеденный коррозией. Дверца висела на одной петле и тихо поскрипывала на ветру — единственный звук в этой мёртвой тишине, кроме её собственных шагов. Она заглянула внутрь. Салон был пуст — только пыль, ржавчина и мышиный помёт. Никаких останков. Видимо, те, кто был в машине, успели выбраться. Или их вытащили. Или сожгли вместе с городом. Она пошла дальше. Улица расширялась, выходя на площадь — или то, что когда-то было площадью. В центре стоял памятник. Бетонная фигура шахтёра с отбойным молотком в руках — половина лица отсутствовала, снесённая взрывом или снарядом. Отбойный молоток был направлен в небо, словно шахтёр всё ещё пытался пробиться на поверхность, вырваться из этой могилы. Люси Грей остановилась перед памятником. Он напомнил ей Двенадцатый — там тоже были шахтёры, такие же уставшие, такие же обречённые. Только в Двенадцатом они ещё были живы. А здесь — мёртвые, как и всё вокруг. Она отвернулась и пошла дальше. Через час блуждания по руинам она наткнулась на него. Он сидел на обломке бетонной стены у маленького костра, подвесив над огнём помятый котелок, спиной к ней, и курил. Запах табака она почувствовала раньше, чем увидела его — горький, резкий, невероятно живой в этом мёртвом городе. Он был старым — может, шестьдесят, может, больше, трудно сказать, когда лицо изрезано морщинами, а кожа обветрена и обожжена солнцем до состояния дублёной кожи. Седые волосы, давно не стриженные, свисали на плечи грязными патлами. Одежда — лохмотья, намотанные в несколько слоёв, когда-то, возможно, бывшие формой миротворца или шахтёрской робой. Рядом с ним на стене лежала винтовка. Старая, но ухоженная — металл блестел от масла. Люси Грей замерла. Рука сама потянулась к ножу за поясом. Она не знала, кто он — друг или враг, беглец или мародёр, живой человек или призрак, которого она выдумала от голода и усталости. Он не оборачивался, но заговорил. Голос был низким, хриплым, как скрежет камней. — Можешь выходить, девочка. Я тебя слышал за милю. Хрустишь, как стадо кабанов. Она не двинулась. Мышцы напряглись, готовые к бегству или бою. Она сделала выбор. Она вышла медленно, держа руки на виду. Хруст щебня под ногами прозвучал как выстрел. Человек у костра дёрнулся, схватил винтовку, вскинул её — все в одно слитное, отточенное движение. Дуло смотрело ей прямо в грудь. — Стоять, — сказал он. Голос был хриплым, как будто им давно не пользовались. — Руки выше. Кто такая? Люси Грей подняла руки. Одеяло соскользнуло с плеч, упало на землю. Она осталась стоять в своём грязном платье, дрожа от холода и напряжения. — Люси Грей Бэйрд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Из Дистрикта Двенадцать. Я не враг. Я просто... иду на север. Человек не опустил винтовку. Его глаза — светло-серые, почти бесцветные, как зимнее небо, — изучали её. Он смотрел на её лицо, на руки, на ноги в разваливающихся ботинках. Что-то в его взгляде изменилось. Не потеплело, нет, но стало чуть менее враждебным. — Двенадцатый, — повторил он. — Угольщики. — Он сплюнул в сторону. — Далеко же ты забралась, угольщица. Здесь ничего нет. Только мёртвые. — Я вижу, — ответила она. — Я не ищу ничего, только убежище. Он молчал долго. Винтовка всё ещё смотрела ей в грудь. Потом он медленно опустил её — не убрал совсем, но перестал целиться. — Садись, — сказал он, кивая на камень у костра. — Грейся. Вода почти закипела. Она села. Близость огня после стольких дней холода была почти болезненной — тепло ударило в лицо, в руки, заставило кожу загореться. Она протянула ладони к пламени и замерла, наслаждаясь ощущением. Человек достал из рюкзака две жестяные кружки, помятые, но чистые. Налил в них кипяток, бросил в каждую по щепотке сушёных трав. Протянул одну ей. — Мята, — сказал он. — И ещё кое-что. Для бодрости. Пей. Она поднесла кружку к губам, вдохнула пар. Пахло мятой и чем-то горьковатым, лекарственным. Она сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, провалилась в желудок, разлилась теплом по всему телу. — Спасибо, — выдохнула она. Он кивнул и стал смотреть в огонь. Молчание между ними было не неловким — скорее, привычным. Этот человек явно привык к тишине. — Как тебя зовут? — спросила она наконец. — Зови Ониксом, — ответил он. — Как камень. Вот тут их навалом. — Ты жил здесь? До войны? Он снова сплюнул. — Родился здесь. Шахтёром был. Графитовая шахта номер три. Двадцать лет под землёй, а когда бомбы упали, был наверху — в отпуске по ранению. — Он хлопнул себя по левому колену. — Всю смену накрыло. Двести двенадцать человек. А я выжил, потому что нога болела. Он говорил об этом так буднично, словно рассказывал о погоде. Но в его глазах что-то стояло — старая, застарелая боль, которая уже не лечится. — Почему ты не ушёл с остальными? — спросила она. — Мне говорили, выжившие ушли под землю. В бункеры. Оникс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ушли, — подтвердил он. — Кто смог. А я не захотел. — Он помолчал. — Знаешь, каково это — жить под землёй без солнца? Я двадцать лет в шахте провёл. Хватит. Лучше здесь, наверху, с мёртвыми, чем там, внизу, заживо похороненным. Он бросил в костёр ветку, и искры взметнулись в серое небо. — Тебе тоже не советую к бункерам соваться, — сказал он тише. — Там теперь... другое. Не то, что было. Совет, порядки, правила. Кто не с ними — тот враг. А ты чужая. Чужих они не любят. Значит, слухи о Тринадцатом были правдой. Люди выжили. Ушли под землю. Построили что-то новое. Но это новое, судя по словам Гейла, было не слишком гостеприимным. Люси Грей молчала. Он не знал, что она победитель Игр. Не знал, что она беременна. Для него она была просто беглянкой, девочкой из леса. И он пытался её спасти — по-своему, как умел. — У меня нет выбора, — сказала она наконец. — Если я останусь здесь, я умру. Если пойду в бункеры — может, умру, а может, выживу.  Он долго смотрел на неё. Потом кивнул — медленно, тяжело, как человек, который слышал эти слова раньше. — Мне всё равно нужно идти, — сказала она. — У меня нет выбора. Оникс посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Что-то в его глазах мелькнуло — не жалость, но понимание. Он видел достаточно беглецов, чтобы узнать отчаяние, когда оно сидит перед ним у костра. — Тогда иди через вентиляцию, — сказал он. — Главные входы охраняются. Там камеры, патрули, автоматические турели. Они видят всё, что движется на поверхности. Но вентиляционные шахты... их много. Старые, заброшенные. Некоторые ведут прямо в жилые сектора. Если повезёт, ты выйдешь не в караулку, а в какой-нибудь склад. Или в кухню. Там люди добрее. — Где найти такую шахту? Он поднялся, подошёл к стене, где висела самодельная карта — кусок старой ткани с нанесёнными углём отметками. Ткнул пальцем в точку. — Здесь. В полумиле к северу. Увидишь бетонную трубу, торчащую из земли под углом. Решётка сломана — я сам снимал, когда искал запчасти. Лезь внутрь, ползи вниз. Там развилка. Налево — тупик, обвал. Направо — идёт в старый складской сектор. Дальше не знаю, я не ходил. Мне там не рады. Она запомнила. Карта отпечаталась в памяти, как выжженная. Через полчаса она нашла трубу. Бетонная, торчащая из земли под углом, как сломанная кость. Решётка действительно была снята — валялась рядом, покрытая ржавчиной и мхом. Она опустилась на колени и заглянула внутрь. Темнота. Густая, осязаемая, пахнущая сыростью, металлом и чем-то ещё — чем-то живым. Едой. Людьми. Она сняла одеяло — здесь оно не пройдёт. Аккуратно свернула и спрятала под кустом, придавив камнем. Если она вернётся, она заберёт его. Если нет — пусть греет следующего беглеца. Нож она взяла с собой, зажав в зубах. Лезвие холодило губы, отдавало металлическим привкусом. Она полезла вниз головой. Труба была узкой. Бетонные стенки давили на плечи, на бёдра, царапали кожу даже сквозь одежду. Она двигалась медленно, упираясь локтями и коленями, чувствуя, как каждый сантиметр даётся с трудом. Темнота сгущалась с каждым метром. Звуки менялись — шум ветра исчез, сменившись глухим гулом вентиляции где-то глубоко внизу. И запахом. Запахом еды. Лука, моркови, чего-то мясного. Её желудок сжался в спазме. Она ползла, считая вдохи. Раз. Два. Три. На сороковом вдохе она увидела свет. Слабый, желтоватый, мерцающий. Он пробивался снизу, из бокового ответвления. Она добралась до развилки, о которой говорил Оникс. Налево — чернота и запах пыли. Направо — свет. Она повернула направо. Решётка. Она упиралась в неё лицом, чувствуя, как холодный металл прижимается к щеке. За решёткой было помещение — тускло освещённое, с бетонными стенами. Склад. Стеллажи с какими-то ящиками, бочками, свёртками. Никого. Она толкнула решётку. Та не поддалась. Закреплена с другой стороны. Она попыталась просунуть пальцы сквозь прутья, нащупать засов — бесполезно. Паника начала подниматься от живота к горлу, липкая, удушающая. Она застряла. В тёмной трубе, на глубине неизвестно скольких метров под землёй, в мёртвом дистрикте, где её никто не найдёт. Она заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. Паника — враг. Паника убивает быстрее голода. Она осмотрела решётку внимательнее. Петли. Старые, ржавые, но целые. А вот шурупы, держащие петли в бетоне... Она достала нож из зубов — челюсти заныли, когда она разжала их, — и просунула лезвие в щель между петлёй и стеной. Нажала. Шуруп шевельнулся. Ещё усилие. Ещё. Один шуруп выпал. Второй. Третий. Решётка качнулась. Она толкнула её — и та с грохотом упала на пол склада. Грохот разнёсся по помещению, отразился от стен, ушёл в глубину коридоров. Люси Грей замерла, прислушиваясь. Ничего. Только гул вентиляции. Она вылезла из трубы и упала на бетонный пол. Тело ныло, мышцы дрожали, ладони были сбиты в кровь. Но она была внутри. В Дистрикте 13. В бункере выживших. Она поднялась, держа нож перед собой. Склад был пуст. Только стеллажи, ящики и тишина. Она сделала шаг к двери, потом ещё один. Где-то в глубине коридора послышались шаги. Много шагов. Тяжёлые, размеренные, военные. Она отступила в тень между стеллажами и затаила дыхание. Дверь открылась. Вошли трое. В серой униформе, с винтовками. Один из них — женщина с тёмными волосами, собранными в тугой пучок, — сразу посмотрела на упавшую решётку. Потом на трубу. Потом на тень, где пряталась Люси Грей. — Выходи, — сказала она спокойно. — Мы знаем, что ты там. Выходи медленно, руки вперёд. Оружие на пол. Люси Грей закрыла глаза. Вот и всё. Конец пути. Она сделала всё, что могла. Дальше — как решит судьба. Она вышла из тени, держа руки перед собой. Нож положила на пол. — Меня зовут Люси Грей Бэйрд, — сказала она. Голос дрожал, но она заставила его звучать твёрдо. — Я из Дистрикта 12. Я прошу убежища. Женщина смотрела на неё долго, изучающе.Потом она опустила винтовку. Солдаты за её спиной переглянулись. — Меня зовут Алтея, — сказала она. — Ты в Дистрикте 13. Добро пожаловать в ад. Она сделала знак следовать за ней. Её вели по коридорам, и каждый шаг отдавался эхом от бетонных стен. Люси Грей шла за женщиной по имени Алтея, чувствуя, как холод подземелья пробирается под одежду, под кожу, под самые кости. Здесь, внизу, было иначе, чем наверху. Не теплее — нет. Но стабильнее. Температура не менялась, не было ветра, не было дождя. Только гул вентиляции, мерный, как дыхание огромного спящего зверя. Коридоры были узкими, с низкими потолками. Лампы висели на проводах через каждые десять шагов, отбрасывая жёлтые круги света на серый бетон. Стены были испещрены отметинами — не пулевыми отверстиями, не следами взрывов. Временем. Трещины, подтёки ржавчины, выцветшие номера, нанесённые трафаретом. «СЕКТОР 4-Г». «СКЛАД № 12». «МЕДБЛОК — 200 М». Люди. Они попадались им навстречу — редкие, молчаливые, в одинаковой серой униформе. Мужчины, женщины, даже несколько детей, которых быстро уводили в боковые проходы, подальше от глаз чужачки. Они смотрели на неё по-разному. Кто-то — с любопытством, приправленным страхом. Кто-то — с откровенной враждебностью, сжав челюсти и сузив глаза. Кто-то — с равнодушием, как смотрят на очередной винтик в машине, которая никогда не останавливается. Она чувствовала себя экспонатом. Или подопытной крысой. Или и тем, и другим сразу. Алтея остановилась перед металлической дверью с табличкой «ИЗОЛЯТОР ВРЕМЕННОГО СОДЕРЖАНИЯ». Приложила ладонь к сканеру — старому, поцарапанному, но работающему. Дверь с шипением отъехала в сторону. — Заходи, — сказала она. — Это ненадолго. Пока Совет не решит, что с тобой делать. Внутри было маленькое помещение — метра три на три. Койка с тощим матрасом, металлический стул, раковина, унитаз без сиденья. И лампа под потолком, забранная решёткой. Камера. Не тюремная, но близко к тому. — Я не арестована? — спросила Люси Грей. — Ты задержана, — ответила Алтея ровно. — Для твоей же безопасности. И для нашей. Ты пришла из мёртвой зоны. Ты можешь быть переносчиком. Ты можешь быть шпионкой. Ты можешь быть кем угодно. Совет решит. Люси Грей села на койку. Ноги больше не держали. Алтея стояла в дверях, глядя на неё, и что-то в её лице смягчилось — на долю секунды, но достаточно, чтобы заметить. — Тебе принесут еду, — сказала она. — И воду. И одежду. Спи. Жди. Это всё, что ты можешь сейчас сделать. Она вышла. Дверь закрылась с тем же шипением. Люси Грей осталась одна. Тишина здесь была другой. Не лесной, полной шорохов и звуков жизни. Не руинной, пропитанной эхом смерти. Подземной. Глухой, плотной, нарушаемой только гулом вентиляции и далёким, едва слышным стуком — может, насосы, может, шаги за бетонными стенами. Она легла на койку и закрыла глаза. Тело наконец получило разрешение остановиться. Мышцы расслабились, суставы заныли, каждая царапина, каждый синяк, каждая ссадина напомнили о себе разом. Она чувствовала себя так, будто её пропустили через мясорубку и кое-как собрали обратно. Живот. Тёплый, тугой комочек под ладонью. Живой. — Мы дошли, — прошептала она. — Мы внутри. Теперь всё будет... по-другому. Она не знала, что её ждёт. Суд? Тюрьма? Приют? Но она была внутри. Она дошла. И ребёнок внутри неё — ребёнок Кориолана Сноу, внук человека, создавшего Голодные игры, — получил шанс родиться. В подземном городе, построенном теми, кого Капитолий пытался уничтожить. Ирония, от которой хотелось смеяться. Или плакать. Она не знала. Дверь открылась через час. Или через два. Время здесь текло иначе, без солнца, без теней. Вошёл мужчина. Не Алтея, не солдаты. Другой. Лет сорок, коренастый, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами — старыми, белёсыми, похожими на карту трещин. Он нёс поднос. На подносе — миска, кружка, кусок хлеба. — Еда, — сказал он коротко. Голос был низким, с хрипотцой, как у человека, который много молчит. — Ешь медленно. Если вырвет — второй порции не будет. Он поставил поднос на стул и отступил к двери. Не ушёл. Встал, скрестив руки на груди, и смотрел. Люси Грей села, взяла миску. Суп. Горячий, густой, пахнущий овощами и чем-то мясным — может, курицей, может, кроликом, она не разбирала. Запах ударил в нос, и рот мгновенно наполнился слюной. Желудок сжался в спазме — не от тошноты, от голода. Она взяла ложку. Руки дрожали. Первая ложка пролилась — пальцы не слушались. Она зачерпнула снова, поднесла ко рту. Вкус. Настоящий, горячий, живой вкус. Не кора, не сырые грибы, не горькие ягоды. Еда. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Ела. Медленно, как велели. Ложка за ложкой. Мужчина смотрел. Молча. Когда миска опустела наполовину, она остановилась. Желудок, сжавшийся за две недели до размера грецкого ореха, отказывался принимать больше. Она взяла кружку. Вода. Чистая, холодная, без привкуса железа и ржавчины. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как жидкость растекается по телу, как оживают клетки, как что-то внутри расправляется, дышит, благодарит. — Спасибо, — сказала она, опуская кружку. Мужчина кивнул. Потом, помолчав, заговорил снова. — Ты из Двенадцатого? — Да. — Давно ушла? — Две недели. Может, чуть больше. Я сбилась. Он хмыкнул. Потёр шрам на щеке — старый, глубокий, похожий на след от осколка. — Две недели через лес. Одна. — Он покачал головой. — Ты либо очень сильная, либо очень глупая. Или и то, и другое. — У меня не было выбора, — сказала она. — Выбор есть всегда. Просто иногда он между плохим и очень плохим. Он замолчал, глядя куда-то в стену. Люси Грей доела суп. Хлеб — серый, плотный, с вкраплениями отрубей — она съела медленно, отщипывая по крошке, давая желудку привыкнуть. — Меня зовут Хейл, — сказал он наконец. — Я здесь... что-то вроде смотрителя. За изолятором, за складами, за всем, что нужно охранять. —Как ты попала сюда, знала, куда лезть?Кто-то сказал? Она колебалась. Выдавать Оникса? Старика, который живёт среди мёртвых и разговаривает с тенями? Который дал ей воду и карту? Но Хейл смотрел на неё не враждебно. Скорее, с усталым любопытством. — Наверху есть человек, — сказала она. — Старый шахтёр. Оникс. Он живёт в руинах. Он показал мне путь. Хейл замер. Что-то промелькнуло в его глазах — узнавание? Удивление? Боль? — Оникс Кейн, — повторил он медленно. — Четвёртый участок. — Вы его знаете? Он долго молчал. Потом кивнул. — Знал. Давно. До войны. Он был бригадиром. Хорошим. Справедливым. Когда началась бомбёжка, он повёл свою смену в самый глубокий забой. Спас двадцать человек. А сам... — Хейл замолчал, подбирая слова. — Считалось, что он погиб. Что не выбрался. Мы искали его после. Не нашли. Решили, что завалило. — Он выбрался, — сказала Люси Грей. — Но не сюда. Он остался наверху. Живёт в подвале. Один. Уже двенадцать лет. Хейл закрыл глаза. Лицо его, и без того жёсткое, стало каменным. — Двенадцать лет, — повторил он. — Один. Среди мёртвых. Потому что мы не нашли его. Потому что перестали искать. Он резко развернулся и вышел, ничего не сказав. Дверь закрылась. Люси Грей осталась одна, глядя на пустой поднос. Она не знала, правильно ли поступила, назвав имя Оникса. Может, ей не следовало. Может, она предала его доверие. Но что-то в лице Хейла, в этой вспышке боли и вины, говорило ей — она сделала правильно. Может быть, старый шахтёр, живущий среди призраков, наконец получит шанс вернуться к живым. Если захочет. Она легла на койку, накрылась тощим одеялом и закрыла глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений, пропитанный запахом супа и гулом вентиляции…