ОДНА НАДЕЖДА

Дистрикт 13, подземный уровень. День четырнадцатый после исчезновения. Она проспала почти сутки. Когда Люси Грей открыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Потолок был слишком низким, слишком серым, слишком ровным — не небо, не ветви деревьев, не прогнившие балки заброшенного дома. Бетон. Она была под землёй, в бетонной коробке, освещённой тусклой лампочкой без абажура. Воздух пах сухостью и чем-то химическим — озоном от старой вентиляции. Она села на койке. Тело болело, но иначе, чем в лесу. Там боль была острой, рваной, постоянной — спутник каждого шага. Здесь она стала тупой, ноющей, похожей на воспоминание о том, через что ей пришлось пройти. Мышцы отдыхали. Кости отдыхали. Даже живот, казалось, успокоился — маленький тугой холмик просто был, не требуя, не жалуясь. Дверь открылась без стука. Вошла Алтея с подносом в руках. Та же серая одежда, тот же тугой пучок волос, то же усталое, но цепкое лицо. Она поставила поднос на край койки — миска с чем-то, похожим на овсяную кашу, кружка с водой, маленький кусочек чего-то серого, что могло быть хлебом. — Ешь, — сказала она. — Совет соберётся через два часа. Тебя позовут. Люси Грей взяла миску. Каша была тёплой, пресной, без соли и сахара — просто разваренное зерно, но для неё это была пища богов. Она ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, как желудок, отвыкший от нормальной еды, принимает её с благодарной осторожностью. Каждая ложка была маленькой победой. Каждый глоток воды — обещанием, что она выживет. Алтея села на единственный стул в комнате, скрестила руки на груди. — Тебя будут спрашивать. Много и подробно. Отвечай честно. Здесь ложь чувствуют быстрее, чем наверху. Люси Грей кивнула, не поднимая глаз от миски. — Что они хотят узнать? — спросила она. — Всё. Кто ты, откуда, почему бежала, что видела по пути. Любая информация о внешнем мире — дефицит. Ты прошла через лес, через мёртвую зону. Ты видела то, чего мы не видим уже пятнадцать лет. Это ценно. Люси Грей отставила пустую миску. Есть расхотелось. — Я не шпионка. — Это решит Совет. Алтея встала и направилась к двери, но остановилась на пороге. — Приведи себя в порядок. Через два часа. И... — она помедлила, — не говори им больше, чем нужно. Отвечай на вопросы. Не предлагай того, о чём не спрашивали. Дверь закрылась. Люси Грей осталась одна в бетонной тишине. Она привела себя в порядок, насколько это было возможно. В маленькой ванной комнате она умылась холодной водой, пригладила волосы пальцами. Серая одежда, выданная Алтеей, висела мешком — она похудела так, что даже самый маленький размер был велик. Она подвязала пояс потуже и посмотрела на себя в мутное зеркало. На неё смотрела незнакомка. Заострившиеся скулы, тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы. Только глаза остались прежними — тёмными, глубокими, полными того, что она сама не могла назвать. Она провела ладонью по животу, чувствуя его твёрдость под тканью. — Мы справимся, — прошептала она. — Мы уже справились. Осталось только поговорить с ними. Через два часа за ней пришли. Хейл — тот самый мужчина, что встретил одним из первых , когда она выпала из вентиляционной шахты в склад. Он был одет в ту же военную форму без знаков различия, но сегодня на поясе у него висела кобура. Он кивнул ей и пошёл по коридору, не оглядываясь, ожидая, что она последует. Она последовала. Коридоры Тринадцатого были узкими, с низкими потолками, освещёнными редкими лампами в металлических сетках. Стены — голый бетон, местами покрытый трубами и кабелями, похожими на вены подземного зверя. Комната Совета оказалась больше, чем она ожидала. Бетонные стены, длинный металлический стол, за которым сидели пятеро. Четверо мужчин и одна женщина. У женщины — та, что сидела в центре, — были коротко стриженные седые волосы и глаза, похожие на две льдинки. Перед ней на столе лежал нож. Её нож. С инициалами «С.К.», которые она так и не разглядела толком. Хейл, должно быть, отдал его Совету после задержания. — Садись, — сказала женщина. Голос был сухим, без интонаций. Люси Грей села на единственный стул напротив стола. Хейл остался стоять у двери. — Меня зовут Эстер Стил, — сказала женщина. — Я возглавляю этот Совет. Назови своё имя. — Люси Грей Бэйрд. — Откуда ты? — Из Дистрикта Двенадцать. До этого — Кови. Бродячие музыканты. Стил чуть наклонила голову. — Кови. Мы слышали о таких. Вы кочуете между дистриктами. — Кочевали. Миротворцы сожгли наш табор. Большинство погибли. — И ты оказалась в Двенадцатом. Как? — Меня подобрали. Семья из Шва. Дали кров. — А потом? — Стил не сводила с неё глаз. — Как ты оказалась в лесу, за много миль от Двенадцатого, истощённая и беременная? Люси Грей глубоко вдохнула. — Меня выбрали трибутом на Десятые Голодные игры. В комнате повисла тишина. Члены Совета переглянулись. Мужчина с седыми висками и шрамом через бровь подался вперёд. — Ты — трибут? С Игр? — Да. — Ты выжила? — голос Стил прозвучал ровно, но в нём появился новый оттенок. — Да. Я выиграла. Снова тишина. Люси Грей чувствовала, как взгляды пятерых человек ощупывают её лицо, её руки, её живот. Она не отводила глаз. — Ты — победитель Голодных игр, — медленно произнесла Стил. — И ты здесь. Почему? — Потому что мой ментор пытался меня убить. Она рассказала всё, что считала нужным. Как её выбрали, как посадили в поезд, как она встретила Кориолана Сноу. Как он помог ей выжить на Арене — не из доброты, из расчёта. Как она пела змеям, и они не тронули её. Как стала победительницей. Как её отправили обратно в Двенадцатый, а его — туда же, миротворцем. Она рассказала про побег. Про дождь. Про выстрелы. Про то, как бежала, не разбирая дороги, и как он стрелял ей вслед. Она рассказала про лес. Про голод, про холод, про реку, которую переплыла. Про поляну с пепелищем, где нашла одеяло. Про старика Элиаса среди руин, который дал ей воду и показал путь к вентиляции. О том, кто отец ребёнка, она не сказала ни слова. И её не спросили. Пока. Она говорила долго. Голос иногда срывался, но она продолжала. Члены Совета слушали молча, не перебивая. Только иногда кто-то делал пометки на серой бумаге. Когда она закончила, Стил взяла со стола нож. Покрутила в пальцах, разглядывая инициалы на лезвии. — Это твоё? — Нашла. На пепелище. В одеяле. Стил кивнула и отложила нож в сторону. — Ты утверждаешь, что беременна. — Это факт. Стил смотрела на неё долго, изучающе. Потом перевела взгляд на мужчину со шрамом. — Ребёнок, рождённый в Тринадцатом, — это актив. Или бомба. В зависимости от того, как подать. — Ребёнок не актив, — сказала Люси Грей, и её голос зазвенел. — Ребёнок — это человек. Мой ребёнок. — Никто не спорит, — спокойно ответила Стил. — Но у всего есть цена. И последствия. Она сложила руки перед собой. — Совет выслушал тебя. Мы примем решение в течение суток. А пока ты останешься под наблюдением в медицинском отсеке. Ты прошла через лес, через реку, через радиоактивные зоны. Ты истощена. Твой ребёнок может быть в опасности. Люси Грей кивнула. Спорить не было сил. Хейл проводил её в медицинский отсек. Медицинский отсек встретил её запахом антисептика и старости. Не той старости, что приходит с мудростью, а той, что приходит с запустением — облупившаяся краска на стенах, ржавые пятна на потолке, лампа, мигающая с неровным, раздражающим ритмом. Оборудование здесь было древним. Довоенным. Собранным, казалось, из обломков мира, которого больше нет. Женщина лет сорока, сухощавая, с острыми чертами лица и коротко стриженными седыми волосами встретила ее у двери. На кармане халата вышито: «ДОКТОР ПРАЙС». Глаза у неё были усталые, но цепкие — такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много смертей и перестали их бояться. — Раздевайся, — сказала она без предисловий. — Всё снимай. Ложись на кушетку. Люси Грей стянула серую одежду, чувствуя, как холодный воздух подземелья касается кожи. Она осталась в одном нижнем белье — чужом, выданном Алтеей, слишком большом, как и всё остальное. Прайс окинула её взглядом — не оценивающим, профессиональным. Таким взглядом смотрят на рентгеновский снимок или анализ крови. — Руки вытяни вперёд, — скомандовала она. Люси Грей вытянула. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Прайс взяла её за запястья, перевернула руки ладонями вверх, потом вниз. Провела пальцами по выступающим венам, по синякам, по ссадинам, покрывающим кожу, как карта военных действий. — Истощение. Сильное. Кожа сухая, тургор снижен. Ногти... — она поджала губы, разглядывая обломанные, почерневшие пластинки, — ломкие, с признаками грибковой инфекции. Дёсны кровоточат. Цинга или что-то близкое к ней. Она достала из кармана маленький фонарик и посветила Люси Грей в глаза. Та зажмурилась от яркого света. — Зрачки реагируют вяло. Открой рот. Люси Грей открыла. Прайс заглянула внутрь, надавила шпателем на язык — сухой, обложенный белым налётом. — Горло воспалено. Миндалины увеличены. Глотать больно? — Немного. — Кашель? — Иногда. Ночью сильнее. Прайс кивнула и достала стетоскоп. Металлическая головка была ледяной, и Люси Грей вздрогнула, когда та коснулась её спины. — Дыши. Глубоко. Не дыши. Выдыхай. Ещё раз. Она слушала долго, перемещая стетоскоп с места на место, и лицо её становилось всё более мрачным. Наконец она убрала инструмент и повесила на шею. — В лёгких хрипы. С обеих сторон, но справа сильнее. Влажные, мелкопузырчатые. Похоже на пневмонию. Начальную стадию, но если не лечить — перейдёт в тяжёлую. Ты долго была на холоде? — Две недели. Может, больше. Под дождём. В мокрой одежде. Прайс покачала головой и что-то записала в карту. Потом жестом велела лечь на кушетку. Люси Грей легла, чувствуя, как холодная клеёнка липнет к спине. Прайс задрала её нижнюю рубашку, обнажив живот. Он был маленьким. Слишком маленьким для того, кто рос внутри уже два месяца. Но твёрдым — Прайс надавила пальцами чуть выше лобковой кости и нахмурилась. — Срок? — Не знаю точно. Месяца два. Может, чуть меньше. — Месячные когда были последний раз? — Не помню. До Игр. Или после. В лесу дни слились. Прайс снова покачала головой и подошла к аппарату, стоящему в углу. Он был древним — серый металлический корпус, облупившаяся краска, потёртые кнопки с давно стёртыми надписями. Экран, похожий на маленький телевизор, мигал и рябил, даже когда аппарат ещё не включили. Довоенный. Собранный ещё до того, как бомбы упали на Тринадцатый. Таких больше нигде не осталось — только здесь, под землёй, где время остановилось. Прайс нажала кнопку. Аппарат загудел — низко, надрывно, с каким-то скрежетом, будто внутри что-то тёрлось и грозило вот-вот сломаться. Экран замерцал, пошёл рябью, потом нехотя, словно через силу, выдал серое изображение. — Еле дышит, — пробормотала Прайс, не то про аппарат, не то про саму Люси Грей. — Но другого нет. Она выдавила гель на живот Люси Грей — холодный, вязкий, пахнущий чем-то медицинским и затхлым — и начала водить датчиком. Изображение на экране дёргалось, срывалось в рябь, снова появлялось. Люси Грей смотрела и не понимала, что видит. Серый шум, какие-то тени. А потом Прайс замерла. — Вот, — сказала она тихо. — Видишь? Люси Грей вгляделась. На экране, среди помех, пульсировала крошечная точка. То появлялась, то исчезала в ряби, но была там. Живая. Бьющаяся. — Сердцебиение, — сказала Прайс. — Плод жив. Размер... — она прищурилась, вглядываясь в нечёткое изображение, — меньше нормы для предполагаемого срока. Гипотрофия. Твоё тело отдаёт ему последнее, но ему всё равно не хватает. Люси Грей смотрела на мигающую точку и не могла отвести взгляд. Вот оно. Доказательство. Не просто тяжесть в животе, не просто тошнота и слабость. Жизнь. Настоящая, бьющаяся, отчаянно цепляющаяся за существование. — Он выживет? — спросила она шёпотом. Прайс помолчала. Вытерла гель с её живота, опустила рубашку. Выключила аппарат — гул стих, экран погас с тихим щелчком. Села на край кушетки и посмотрела на Люси Грей. — У тебя истощение. Обезвоживание. Начальная пневмония. Признаки цинги. Анемия. Твоё тело сражается на два фронта — пытается выжить само и сохранить плод. Честно? Я не знаю, выживет ли он. И выживешь ли ты. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Что мне делать? — спросила Люси Грей. — Есть. Пить. Спать. Принимать то, что я могу дать. Не перенапрягаться. Молиться, если веришь. Если нет — просто дышать. Прайс встала и подошла к шкафу. Открыла дверцу — внутри было почти пусто. Несколько пузырьков, пара ампул, бинты, сложенные стопкой. Она достала шприц и одну-единственную ампулу с мутноватой жидкостью. — Лекарств почти нет, — сказала она, не оборачиваясь. — То, что было, ушло за пятнадцать лет. Новые не поступают — блокада. Это последний антибиотик. Совет распорядился отдать тебе. Люси Грей сглотнула. — Почему? Почему мне? Прайс обернулась и посмотрела на неё. — Потому что ты беременна. Потому что дети здесь — редкость. Потому что, может быть, ты стоишь того, чтобы потратить на тебя последнее. Я не знаю. Я просто делаю, что велено. Она ввела иглу в вену на руке Люси Грей. Жидкость потекла внутрь — холодная, чужая. Последний антибиотик. Последняя надежда. Люси Грей смотрела, как пустеет ампула, и чувствовала странную смесь благодарности и вины. Где-то в Тринадцатом другой больной не получит этого лекарства. Потому что его отдали ей. Прайс убрала пустую ампулу в контейнер и достала пузырёк с тёмной жидкостью. — И это, — она протянула пузырёк. — Рыбий жир. Старый, но работает. Пей по ложке утром и вечером. Противно, но плоду нужны жиры для мозга. Люси Грей взяла пузырёк. Открутила крышку, понюхала. Запах ударил в нос — резкий, рыбный, с примесью чего-то прогорклого. Желудок сжался. — Пей, — сказала Прайс. — Зажми нос и глотай. Люси Грей зажала нос и выпила ложку. Жидкость потекла по горлу, оставляя мерзкий, липкий привкус. Её чуть не вырвало, но она сдержалась. Сглотнула. Задышала ртом. — Молодец, — Прайс кивнула. — Теперь спи. Завтра повторим. Она ушла, оставив Люси Грей одну в холодной комнате с мигающей лампой. Люси Грей легла на кушетку, натянула тощее одеяло до подбородка и уставилась в потолок. В лёгких хрипело. Каждый вдох отдавался где-то глубоко в груди влажным, булькающим звуком. Пневмония. Слово, которое она знала с детства. В таборе Кови от неё умирали старики и дети. Теперь это слово принадлежало ей. Она закрыла глаза и положила ладонь на живот. Там, под кожей, билось крошечное сердце. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. Оно не знало о пневмонии. Не знало о голоде. Не знало, что мир снаружи — холодный и жестокий. Оно просто билось. Просто жило. — Я не дам тебе умереть, — прошептала Люси Грей. — Слышишь? Я не дам. Она не знала, сдержит ли обещание. Но пока она дышала — даже с хрипом, даже с болью, — она будет бороться. Снаружи, в коридоре, стояла Прайс. Она отдала последний антибиотик. Если кто-то ещё заболеет — лечить будет нечем. Но Совет решил, что эта девочка стоит того. И она надеялась, что они не ошиблись. Ночью — или тем, что в Тринадцатом считалось ночью, — Люси лежала без сна и думала о Тигрис. Она не помнила, где это было. Память, измученная голодом, лесом и страхом, сохранила только образ — размытый по краям, как старая фотография, но яркий в центре. Высокая. Тонкая. Волосы цвета мёда, падающие на плечи мягкими волнами. И глаза — светлые, янтарные, полные какой-то непонятной тревоги. Она была красивой. Не той красотой, которую выставляют напоказ в Капитолии — яркой, кричащей, покрытой блёстками и хирургическими улучшениями. Другой. Тигрис была красива так, как красив цветок, выросший в трещине асфальта, — вопреки всему, несмотря ни на что. И ещё Люси Грей помнила — или ей казалось, что помнила, — доброту. Не в словах, не в жестах. Тигрис ничего ей не сказала, ничем не помогла. Но в её взгляде было что-то, что Люси Грей не могла забыть. Понимание? Печаль? Сострадание? Она не знала точного слова. Но этот взгляд говорил: «Я вижу тебя. Я знаю, каково это». Может, ей просто хотелось верить в это. Может, одиночество и страх заставляли её цепляться за полузабытый образ незнакомки, с которой она даже не говорила. Но сейчас, лёжа в бетонной коробке под землёй, она держалась за это воспоминание, как за нить, связывающую её с миром живых. Если она не выживет. Если что-то случится. Если её ребёнок останется один — может быть, Тигрис... Может быть, она вспомнит тот взгляд. Может быть, она поймёт. Она села на койке и попросила у медсестры бумагу и карандаш. Их дали не сразу — бумага в Тринадцатом была дефицитом. Но через час медсестра принесла огрызок карандаша и лист серой, грубой бумаги. Люси Грей взяла их и долго сидела, не зная, с чего начать. А потом начала. «Тигрис, если ты когда-нибудь прочтёшь это письмо, значит, меня уже нет. Я не помню, где мы виделись. Может, на вокзале, может, где-то ещё. Но я помню тебя. Помню твои глаза. Помню, что ты смотрела на меня иначе, чем все остальные. Будто видела не трибута, не диковинку, не врага. Будто видела человека. Я хочу верить, что не ошиблась. Что ты действительно другая. Не такая, как остальные Сноу...» Она писала всю «ночь». Слова приходили трудно, но она выталкивала их из себя, как выталкивала воздух из лёгких в ледяной воде реки. О ребёнке. О страхе. О надежде. О просьбе — не дать этому миру сломать ещё одну душу