КРОВЬ И ЧЕРНИЛА

Капитолий. Дом семьи Сноу. Ночь. Кориолан Сноу стоял у окна своей комнаты и смотрел на город. Он смотрел на Капитолий, раскинувшийся внизу, как раненый, но всё ещё прекрасный зверь, зализывающий раны в темноте. Война оставила на нём шрамы — выбитые окна, затянутые фанерой, пустыри на месте разбомблённых особняков, где теперь рос бурьян, очереди за хлебом, которые даже в сумерках не рассасывались. Но Капитолий умел притворяться. Он набрасывал на свои увечья кружева иллюминации, закрашивал трещины яркой краской, заглушал стоны музыкой из ещё работающих ресторанов. Кориолан знал это притворство. Он сам был им. Месяц. Месяц прошёл с тех пор, как он вернулся из Дистрикта 12. Месяц, как он стоял в лесу с винтовкой в руках — холодная сталь, мокрая от дождя, скользящая в пальцах, — и смотрел на то место, где только что была Люси Грей. Ветки ещё качались там, где она пробежала. Капли дождя ещё не успели смыть следы её ног на грязи. Он поднял винтовку. Прицелился. Выстрелил. Раз. Два. Три. Звук выстрелов метался между стволами сосен, как загнанный зверь, и затих. Он не попал в неё — или попал? Он не знал. Он не стал проверять. Он развернулся и ушёл, оставив дождь смывать следы. Оставив лес поглотить её — живую или мёртвую. В официальном отчёте, написанном его аккуратным, почти каллиграфическим почерком, значилось: «Победитель Десятых Голодных игр Люси Грей Бэйрд скончалась от последствий, полученных на Арене. Тело не найдено из-за активности диких животных в зоне поиска». Доктор Галл прочитала, кивнула и подписала — её перо скрипнуло по бумаге, оставляя росчерк, похожий на шрам. Никто не задавал вопросов. Никому не было дела до мёртвой девочки из Дистрикта, даже если она когда-то пела песни, от которых замирал весь Капитолий. Он подумал об этом сейчас — о том, как она пела. О том, как её голос наполнял зал, вытекал за его пределы, заставлял даже миротворцев замедлять шаг. И почувствовал, как в груди что-то сжалось. Маленькое. Твёрдое. Как пуля, которую он так и не нашёл. «Это голод», — сказал он себе. «Просто голод». Но он знал, что лжёт. Голод был его постоянным спутником с детства — не тот голод, о котором пишут в романах, благородный и поэтический. Настоящий, животный голод, который грыз изнутри, заставлял считать каждую крошку, каждую монету. Он помнил, как в десять лет стоял у булочной и вдыхал запах свежего хлеба, потому что не мог позволить себе купить его. Помнил, как бабушка варила суп из капустных кочерыжек и называла это «традиционным рецептом Сноу», и он делал вид, что верит. Помнил, как Тигрис, сама голодная и бледная до синевы, отдавала ему половину своей порции и говорила: «Ты мужчина. Тебе нужно больше». Доктор Галл взяла его под крыло — старого распорядителя Игр не интересовали его манеры или происхождение, её интересовал его ум. Холодный, быстрый, способный принимать трудные решения без дрожи в руках. Кориолан стал её учеником, её тенью, её правой рукой. Он учился тому, как работает система: как управлять трибутами — не палкой, а пониманием их страхов; как манипулировать зрителями — не ложью, а правдой, поданной под правильным углом; как превращать смерть в развлечение, а развлечение — во власть. Настоящую. Не ту, что даётся по наследству и рассыпается в пыль при первой же войне, а ту, что строится собственноручно, кирпич за кирпичом, решение за решением. Он был хорош в этом. Слишком хорош, говорили некоторые. Он не слушал. — Ты снова не спишь. Голос Тигрис раздался от двери. Он не обернулся — узнал её шаги, лёгкие, почти бесшумные, её дыхание, её манеру говорить мягко, но с упрёком, спрятанным под слоем заботы, как игла в подушке. — Работаю, — ответил он, не отрывая взгляда от окна. — Ты стоишь у окна в темноте. — Она сделала несколько шагов в комнату. Половица скрипнула под её ногой. — Это не работа. Это... Она не закончила. Он знал, что она хотела сказать: «Это траур». Тигрис была достаточно умна, чтобы не произносить это вслух. Достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: некоторые слова он не прощает. Она подошла ближе и встала рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло её тела. От неё пахло шерстью, шёлком и чем-то химическим — растворителем, которым выводят пятна с дорогих тканей. Запах ателье, запах её работы, запах двенадцатичасового дня, проведённого за шитьём. В отражении окна он видел её. Она была ниже его почти на голову. Худоба её стала заметнее за последние недели — скулы выступили резче, ключицы проступали под бледной кожей, похожие на ручки старого ведра. Светлые волосы — не платиновые, как у него, а цвета топлёного молока, старой слоновой кости, — были небрежно собраны в пучок на затылке, скреплённый одной-единственной шпилькой. Несколько прядей выбились и прилипли к вискам, влажным от духоты ателье. Её пальцы, тонкие, с длинными фалангами — пальцы пианистки, говорила бабушка, хотя пианино продали ещё до его рождения, — были исколоты иглами. Он видел крошечные точки запёкшейся крови на подушечках, видел, как она пытается спрятать руки в складках юбки. Юбка старая, клетчатая, с заплатой на боку — он помнил эту заплату, Тигрис поставила её год назад. И глаза. Тёмно-синие. Он всегда думал, что это странно — у всех Сноу глаза были светлыми, ледяными, прозрачными, как у него, как у отца, как у бабушки в молодости. А у Тигрис — тёмная синева, глубокая, насыщенная, как вечернее небо перед грозой, как вода в глубоком колодце, куда никогда не попадает солнце. Это досталось ей от матери — женщины, которую она никогда не знала, которая умерла, давая ей жизнь. Клаудий Сноу, младший брат Красса, так и не оправился от этой потери. Он угасал медленно, год за годом, и однажды просто не проснулся. Тигрис вырастила себя сама — и заодно Кориолана. — Чего ты хочешь, Тигрис? — спросил он. Голос прозвучал устало, резче, чем он хотел. Она помолчала. Он знал эту её привычку — она никогда не говорила не подумав. В отличие от него самого в юности, когда слова вылетали раньше, чем он успевал их взвесить. Теперь он научился. Она — всегда умела. — Я хочу знать, что там случилось, — сказала она наконец. — С тобой. В Дистрикте 12. Внутри у него что-то сжалось. Холодное, острое, как осколок стекла, который не могут извлечь хирурги. Он запретил себе думать о том дне. Запретил вспоминать её голос, её песни, её странную, дикую грацию — она двигалась, как птица, которая не знает, что земля опасна. Люси Грей Бэйрд. Она была угрозой. Она знала о нём то, что никто не должен был знать. Она видела его голод — не тот, что можно утолить едой. И она должна была исчезнуть. Он принял решение. Единственно верное. — Ничего особенного, — сказал он ровно, не отрывая взгляда от окна. — Подавили восстание, за которое поплатился Сеян. И Люси Грей. Я уже говорил. — Ты говорил официальную версию. — Её голос стал тише, но твёрже. — Ту, что написана в отчёте для доктора Галл. Я видела этот отчёт. Ты оставил его на столе. — А я спрашиваю правду. Он напрягся. Ошибка. Глупая, детская ошибка — оставить бумаги там, где их может прочитать кто угодно. — Ты не должна была читать это. — Может быть. Но я прочитала. — Она повернулась к нему лицом. Он продолжал смотреть в окно. — «Скончалась от последствий, полученных на Арене». Что это значит, Кориолан? Какие последствия? Ты говорил, она победила. Ты говорил, она выжила. Что случилось в том лесу? Он резко повернулся к ней. Движение вышло слишком быстрым, слишком злым — он сам это почувствовал, но не смог остановить. — Какую правду ты хочешь услышать, Тигрис? Что я плохо спал? Что я просыпаюсь по ночам от звука выстрела? Что я вижу её лицо каждый раз, когда закрываю глаза? Вот тебе правда. Наслаждайся. Слова повисли в воздухе, как пыль после взрыва. Тигрис не отшатнулась. Не отвела взгляда. Её тёмно-синие глаза смотрели на него в упор. — Ты убил её, — сказала она. Это был не вопрос. — Я сделал то, что должен был. — Ты убил её, — повторила она, и в голосе появилась дрожь — тонкая, как трещина в фарфоре. — Девочку, которая тебе доверяла. Которая пела для тебя. Которая смотрела на тебя так, будто ты — целый мир. — Не смей, — он шагнул к ней, и на этот раз она всё-таки отступила — на полшага, но он заметил. — Не смей романтизировать это. Ты её не знала. Ты видела её один раз, мельком. Ты не знаешь, на что она была способна. — Я знаю, на что способен ты. Удар попал в цель. Кориолан замер. Воздух между ними стал плотным, вязким, как вода на дне реки. — Да, — сказал он медленно, и его голос стал тише, опаснее. — Ты знаешь, на что я способен. Ты знаешь с того самого дня, когда я вернулся с Арены. Когда я сказал тебе, что убил человека. Помнишь? Тигрис побледнела — даже в полумраке он увидел, как кровь отлила от её щёк. — Помню, — прошептала она. — Я рассказал тебе первой. Не бабушке. Не доктору Галл. Тебе. Я пришёл домой вечером. Ты ждала меня в коридоре — не спала, места себе не находила. Я остановился прямо там, у вешалки, где висело бабушкино старое пальто. Я даже не успел снять ботинки — они были в грязи, в цементной пыли, в засохшей крови. Ты посмотрела на них, потом на мои руки и спросила: «Что случилось?» Он замолчал, глядя на Тигрис. Она стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и её тёмно-синие глаза были широко раскрыты. — Я сказал тебе прямо там. Мы стояли друг напротив друга в коридоре, и я выложил всё. Как бомбёжка разрушила Арену. Как доктор Галл отправила меня вытаскивать Сеяна Плинта — он был ранен, не мог идти сам. Я тащил его через руины, а потом появился Боббин. Мальчишка из Восьмого дистрикта. Он напал на нас — бросился, как дикий зверь. Хотел убить нас. Кориолан замолчал.  Воспоминание было острым, как осколок стекла. Запах цементной пыли и крови. Хриплое дыхание Сеяна за спиной. Лицо Боббина — перекошенное, безумное, голодное. И доска в его собственных руках — тяжёлая, шершавая, с торчащими гвоздями. — Я ударил его, — продолжил он глухо. — Раз. Другой. Я не считал. Я просто бил, пока он не перестал двигаться. Пока не перестал дышать. А когда всё закончилось, я стоял над ним с этой проклятой доской в руках и смотрел, как кровь впитывается в пыль. Он поднял глаза на Тигрис. Она не двигалась. Только пальцы, сжимавшие край юбки, побелели. — Я рассказал тебе всё. Стоял в коридоре, в грязных ботинках, с кровью под ногтями, и ждал, что ты отвернёшься. Что ты скажешь то, что я сам себе говорил: что я чудовище. Что я такой же, как отец. Что я убийца. Но ты не сказала этого. Тигрис закрыла глаза. Губы её дрогнули, но она не произнесла ни звука. — Ты взяла мои руки, — продолжал он неумолимо. — Эти самые руки, которыми я только что убил человека. Ты посмотрела на меня и сказала: «Ты хороший человек, Кориолан. Ты не такой, как твой отец. Я знаю, ты хочешь быть как он, но ты не он. Ты добрый. Ты спас Плинта. Ты спас себя. Ты сделал то, что должен был». Он замолчал. Тишина в комнате стала плотной, как вода. — Ты верила в это, — сказал он. — Ты правда верила, что я добрый. Тигрис открыла глаза. По её щеке скатилась слеза — одна-единственная, быстрая, как ртуть. — Я хотела верить, — прошептала она. — Ты стоял передо мной — мой кузен, мой друг, единственный человек, которого я любила больше всех на свете, — и у тебя были руки в крови. Ты только что убил ребёнка. Но я не могла... я не могла сказать тебе правду. Я не могла сказать, что ты становишься как Красс. Что ты уже... — она запнулась, прикусила губу. Он шагнул к ней. Один шаг. Всего один. — Что я уже — что? Договаривай. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Что ты уже стал им, — сказала она. — Тогда, на Арене, это была самооборона. Ты защищал Плинта. Ты защищал себя. Но там, в лесу... — её голос надломился. — Там не было Арены. Не было Плинта. Не было Боббина, который нападал. Там была только девочка, которая убегала. И ты выстрелил. — Я сделал то, что должен был, чтобы защитить семью. — Ты сделал то, что хотел твой отец, — сказала она. — Красс Сноу гордился бы тобой. Имя отца упало между ними, как пощёчина. Кориолан застыл. Лицо его не изменилось, но пальцы сжались в кулаки — он почувствовал, как ногти впиваются в ладони, как выступает кровь. — Убирайся, — сказал он. Голос был ледяным, чужим. — Вон из моей комнаты. Тигрис не двинулась. Она смотрела на него ещё секунду — долгую, бесконечную, — и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не страх. Не ненависть. Скорбь. Так смотрят на мёртвых. — Ты был моим любимым человеком, — сказала она тихо. — Больше, чем отец. Больше, чем бабушка. Ты был тем, ради кого я жила. Я верила, что ты станешь лучше всех нас. Что ты вытащишь нас из этой ямы. Но ты не вытащил нас. Ты закопал нас ещё глубже. Она развернулась и вышла. Дверь закрылась не с хлопком — с мягким, почти неслышным щелчком. Тигрис даже в гневе берегла этот проклятый дом. Берегла его стены, его половицы, его призраков. Кориолан остался один. Он стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. В висках стучало. В ладонях — он только сейчас заметил — остались следы от ногтей: он сжимал кулаки так сильно, что прорвал кожу. Кровь выступила тонкими полумесяцами, смешалась с потом. Он подошёл к умывальнику. Налил воды — холодной, ржавой из старых труб. Смыл кровь. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. «Красс Сноу гордился бы тобой». Он поднял глаза и встретился взглядом со своим отражением. Из зеркала на него смотрел молодой человек с платиновыми волосами и светлыми, почти прозрачными глазами. Красивый. Ухоженный. Уверенный. Никто не видел, что прячется за этой маской. Никто, кроме Тигрис. Она всегда видела слишком много. Всегда знала его лучше, чем он сам. И от этого её приговор был страшнее любого другого. Он вытер руки, поправил воротник, улыбнулся отражению — той самой улыбкой, отрепетированной до автоматизма. — Всё хорошо, — сказал он вслух. — Всё будет хорошо. Он сел за стол, зажёг лампу, разложил бумаги. Доктор Галл поручила ему разработать концепцию Одиннадцатых Игр — новые правила, новые зрелища, новые способы удержать внимание публики. Чтобы никто не отвлёкся. Чтобы никто не заскучал. Чтобы смерть трибутов приносила не ужас, а восторг. Он взял ручку и начал писать. Идеи приходили легко — быстрее, чем он успевал записывать. Ставки на трибутов — превратить их в лошадей на скачках, чтобы зрители вкладывали деньги и эмоции. Парашюты с неба — еда, лекарства, вода, которые менторы могут отправлять своим подопечным, выбирая, кому жить, а кому умереть. Смерть как искусство — замедленная, подсвеченная, поданная под музыку. Ручка скрипела по бумаге. Слова ложились ровными строчками, чёрные на белом. Он писал до рассвета, пока пальцы не занемели, а глаза не начали слезиться от едкого света лампы. Когда он закончил, перед ним лежал план. Холодный. Продуманный. Эффективный. План, который превратит Голодные игры не просто в наказание для Дистриктов, а в главное развлечение Капитолия. В наркотик, от которого никто не сможет отказаться. Он перечитал написанное и почувствовал что-то в груди. Не радость. Что-то более глубокое, более тёмное. Словно он наконец нашёл своё место в мире. Своё предназначение. Свой путь. Он создавал смерть. Он делал это красиво. В дверь постучали — сухо, коротко, костяшками пальцев. Вошла бабушка. Она двигалась медленно, опираясь на трость с серебряным набалдашником — последний осколок былой роскоши, который она не продала даже в самые голодные годы. Её лицо, изрезанное морщинами, как старая карта, хранило выражение спокойного величия. — Ты не спал, — сказала она. Не вопрос. — Работал, мадам Ба. Она подошла, заглянула через его плечо на разложенные бумаги. Её губы, тонкие, как лезвие, тронула слабая улыбка. — Твой отец гордился бы тобой, — сказала она. — Красс Сноу всегда верил, что величие семьи восстановят его потомки. Ты возвращаешь имя Сноу туда, где ему место. На вершину. Кориолан замер. Те же слова. Те самые слова, которые только что бросила ему в лицо Тигрис. Но бабушка произнесла их с гордостью. С одобрением. Как благословение. — Я только начинаю, — сказал он. — Начинаешь, — согласилась она, и её сухая ладонь легла ему на макушку. — Но начало — самая важная часть. Не останавливайся. Не оглядывайся. И никогда, — её пальцы чуть сжались, — никогда не показывай слабость. Слабость Сноу прощают только мёртвым. Она вышла, и стук её трости затих в конце коридора. Кориолан остался сидеть, глядя на закрытую дверь. «Красс Сноу гордился бы тобой». Бабушка сказала это с гордостью. Тигрис — как проклятие. Одно и то же предложение. Два разных приговора. Он встал, умылся холодной водой, переоделся в чистую рубашку — Тигрис заштопала воротник, почти незаметно. Он провёл пальцами по шву. Ровный, аккуратный, сделанный любящими руками. Руками, которые больше не хотели к нему прикасаться. Он посмотрел в зеркало. Улыбнулся. — Всё хорошо, — сказал он. — Всё будет хорошо. И отправился на встречу с доктором Галл, чтобы обсудить, как сделать следующие Голодные игры незабываемыми. Город за окном просыпался, не зная, что его будущее уже написано. Чёрными чернилами на белой бумаге. Рукой человека, который однажды станет его хозяином — не по праву рождения, а по праву силы. Рукой человека, который только что потерял последнего, кто верил в его доброту. За стеной, в своей комнате, Тигрис сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Она не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота — холодная, тяжёлая, как камень, который не вытащить. Она знала, что завтра он снова наденет маску. Снова будет улыбаться, говорить правильные слова, строить планы на будущее. Она знала, что он станет великим человеком. Может быть, величайшим из Сноу. Но она также знала, что больше никогда не сможет смотреть на него без мысли о девочке, которая пела песни в лесу и верила, что он её спасёт.