ПЕСНЬ ТИШИНЫ

Ночь навалилась на неё, как бетонная плита. Люси Грей металась на койке, сбрасывая одеяло и снова натягивая его до подбородка. Ткань промокла от пота — кисловатого, липкого, с запахом болезни. Кожа горела, а внутри, под рёбрами, бился озноб — мелкий, противный, как дробь дождя по жестяной крыше. Хрипы в лёгких стали громче. Каждый вдох давался с усилием — воздух проходил сквозь бронхи с влажным, булькающим звуком, будто там, внутри, застоялась вода. Она закашлялась — сухо, надсадно, до боли в груди. Сплюнула в тряпку, лежавшую у изголовья. Мокрота была мутной, с зеленоватым оттенком. Пневмония брала своё. Сон, когда он пришёл, не был похож на отдых. Скорее — на падение в яму, глубокую и вязкую, где реальность смешивалась с кошмаром, а время теряло очертания. Ей снилась Арена. Не та Арена, которую она помнила наяву — разбитая, залитая кровью, пропахшая смертью. Эта была другой. Трибуны сияли белизной, как сахарная пудра на пирожном Капитолия. Зрители в шикарных нарядах, присущих Капитолию смотрели на неё сверху, но их лица были размыты — только рты, открытые в беззвучном крике. И тишина. Густая, давящая тишина, какой не бывает на настоящей Арене. Она стояла в центре. Босиком. Земля под ногами была тёплой и мягкой, как живое тело. Живот — огромный, раздутый, нереально большой для её срока — тянул вниз, мешал дышать. Она прижимала к нему руки и чувствовала, как внутри что-то шевелится — не плавно, как раньше, а резко, требовательно, почти агрессивно. Змеи выползли из трещин в земле. Их были сотни. Радужные, переливающиеся, с глазами-бусинами, в которых отражался свет прожекторов. Они текли к ней со всех сторон — бесшумно, целеустремлённо. Она знала: нужно бежать. Знала: они убьют. Но ноги не слушались. Она стояла, парализованная, и смотрела, как первая змея касается её босой ступни. Холодная. Гладкая. Совершенно не страшная. Змея поднялась по ноге, обвила щиколотку, колено, бедро. Не сжимала. Не кусала. Только касалась — легко, почти нежно. Вторая змея последовала за первой. Третья. Десятая. Сотня. Они оплетали её тело, как живой шёлк, поднимались к животу и замирали там, образуя кольцо. Тёплое кольцо. Защитное. Она опустила взгляд и увидела: они не просто обвивали её. Они создавали корону. Огромную, сияющую корону из змеиных тел, которая росла из её живота и поднималась вверх, к небу, к прожекторам, к безмолвным трибунам. — Они не тронут тебя, — раздался голос. Знакомый. Тот, что она слышала каждую ночь перед сном, но не могла вспомнить, кому он принадлежит. — Они знают, кто в тебе. Она проснулась в поту. Сердце колотилось где-то в горле. Одеяло сползло на пол. Лампа под потолком мигала — всё так же неровно, раздражающе. Она прижала ладони к животу. Он был на месте. Не огромный, как во сне. Обычный. Маленький. Тёплый. — Кто в тебе, — прошептала она в темноту. — Они знают, кто в тебе. Она не поняла, что это значило. Может, ничего. Может, просто лихорадка играла с её разумом. Но ощущение — странное, тревожное и одновременно успокаивающее — осталось. Дверь распахнулась. В палату вбежала Прайс — в халате, накинутом поверх ночной рубашки, с фонариком в одной руке и шприцем в другой. — Лежи, — скомандовала она. — Не двигайся. Люси Грей попыталась что-то сказать, но горло не слушалось. Только хрип. Только свист. Как во сне. Прайс прижала ладонь к её лбу и выругалась сквозь зубы — тихо, но отчётливо. — Сорок с чем-то. Пневмония разыгралась.  — Я... не... — Люси Грей закашлялась. Кашель был влажным, глубоким, выдирающим что-то из самой глубины груди. Когда она отняла руку ото рта, на ладони была слизь с прожилками крови. Прайс посмотрела на это и ничего не сказала. Только сжала челюсти и начала действовать. Спирт. Вата. Игла входит в вену — холодная, острая, как змеиный зуб. Жидкость потекла внутрь — жаропонижающее, последнее, что было в шкафу в достатке. — Тихо, — сказала Прайс. — Дыши. Медленно. Через нос. Люси Грей пыталась. Воздух застревал где-то на полпути, не доходил до лёгких, как вода, которую льют в засорившуюся трубу. В глазах темнело. — Он умирает? — спросила она. Голос был чужим, сдавленным. Прайс не ответила сразу. Она слушала лёгкие через стетоскоп, перемещая холодный металл от одного участка груди к другому. Лицо её было непроницаемым. — Плод жив, — сказала она наконец. — Сердце бьётся. Но если температура не спадёт... Она не закончила. Люси Грей поняла все без слов. На утро её снова позвали к Стил. Люси Грей ждала этого вызова с того самого момента, как закрылась дверь медицинского отсека. Хейл пришёл рано. Слишком рано — она ещё не доела свою порцию серой каши, которую принесли на завтрак. Он встал в дверях, скрестив руки на груди, и молча ждал. Люси Грей отставила миску — аппетит пропал мгновенно, сменившись знакомым холодком в животе. Не страх. Ожидание. Коридоры были пустынны — утренняя смена ещё не началась, только редкие шаги патрульных эхом отдавались от бетонных стен. Под ногами хрустела какая-то крошка — не то осыпавшийся цемент, не то графитовая пыль, просочившаяся через вентиляцию. Люси Грей шла за Хейлом и считала повороты. Левый. Правый. Снова левый. Она уже начинала запоминать этот подземный лабиринт. Кабинет Стил был открыт. На этот раз не пришлось ждать в коридоре — Хейл посторонился, пропуская её внутрь, и закрыл дверь с той же стороны. Люси Грей осталась одна перед лицом главы Совета. Эстер Стил сидела за столом. Одна. Остальные члены Совета уже высказались, и теперь только она должна была озвучить приговор. Или помилование. Люси Грей не знала, какое слово больше подходит. В кабинете пахло нагретой бумагой и старым металлом. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала круг желтоватого света на стол, оставляя углы комнаты в густой, почти осязаемой тени. На стене за спиной Стил висела карта — старая, выцветшая, с отметками, нанесёнными от руки. План Тринадцатого. Люси Грей не могла разобрать деталей, но видела, что карта испещрена линиями — коридоры, сектора, убежища. — Садись, — сказала Стил. Голос у неё был сухим, как шелест бумаги. Без интонаций, без эмоций. Люси Грей села на металлический стул. Холод металла просочился сквозь ткань одежды почти мгновенно. Стил не стала перебирать бумаги, не стала делать паузу. Она уже всё решила. — Мы приняли решение. Ты остаёшься. Ты получаешь статус беженки, жильё, паёк. Медицинское наблюдение до родов и после. Работа — в зависимости от твоих навыков. Слова падали ровно, как капли из протекающей трубы. Одно за другим. Люси Грей слушала и ждала подвоха. Его не было — только факты, сухие и точные. Она остаётся. Она получает статус. Ей дают жильё и еду. Её ребёнка будут наблюдать врачи — по крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно в подземном городе, где закончились лекарства. — Спасибо, — сказала она. Слово вышло тихим, но искренним. Она не умела благодарить иначе. — Не благодари. Стил посмотрела на неё. Взгляд был ледяным — в нём не было тепла. Не было сочувствия. Только расчёт. — Это не благотворительность. Ты будешь полезна. А когда твой ребёнок родится, мы обсудим его будущее отдельно. Люси Грей почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Не страх — что-то другое. Глубинное, древнее, поднимающееся откуда-то из живота. — Его будущее буду решать я. Собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она не планировала говорить это — слова вырвались сами, поднялись из того же источника, что и песни когда-то. — Посмотрим. Одно слово. Всего одно. Но в нём было всё — власть, уверенность, спокойное осознание того, что в Тринадцатом последнее слово всегда остаётся за Советом. Люси Грей знала это. Знала, что спорить сейчас — бессмысленно. Но она не могла промолчать. Не после всего, через что прошла. Стил поднялась из-за стола. Движения у неё были экономными, точными — ничего лишнего. Разговор был окончен. Люси Грей тоже встала, чувствуя, как затекли мышцы — она не заметила, что всё это время сидела, напряжённая, как натянутая струна. Она повернулась к двери. Сделала шаг. Второй. — Ещё одно. Голос Стил остановил её у самого порога. Люси Грей замерла, но не обернулась. Она смотрела на дверь — серую, металлическую. — Твой ментор. Кориолан Сноу. Люси Грей почувствовала, как что-то дёрнулось внутри — не сердце, нет. Сердце она давно усмирила. Что-то другое. Злость. Старая, знакомая, та самая, что вела её через лес, через дождь, через реку. — Если бы ты могла отправить ему одно сообщение, — продолжила Стил, и в её голосе впервые прорезалось что-то похожее на любопытство, — что бы ты сказала? Тишина. Гул вентиляции. Капли воды где-то в глубине труб. — Ничего, — ответила Люси Грей. Слово упало в тишину, как камень в ледяную воду. — Он не заслуживает моих слов. Она толкнула дверь и вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с глухим металлическим стуком — звук, который эхом разнёсся по пустому коридору. В коридоре никого не было. Хейл, видимо, ушёл — его смена закончилась, или его вызвали куда-то ещё. Люси Грей стояла одна в сером бетонном проёме, прижав ладонь к холодной стене. Пальцы дрожали — она только сейчас заметила. Не от страха. От гнева. Кориолан Сноу. Даже здесь, под землёй, за сотни миль от Капитолия, его имя находило её. Как радиоволна, пробивающаяся сквозь толщу бетона. Как эхо выстрела, которое до сих пор звенело в ушах, когда она просыпалась по ночам. Что бы она сказала ему? «Я жива»? «Я выжила назло тебе»? «У тебя будет ребёнок, о котором ты никогда не узнаешь»? Нет. Ничего. Пустота — единственное, что он заслужил. Пустота и молчание. Может быть, через десять лет, когда он станет тем, кем его видит Стил, — важным, влиятельным, опасным, — он вспомнит лес. Дождь. Винтовку в руках. Девушку, которая убегала от него, не оглядываясь. И он поймёт: она не сказала ему ничего. Ни тогда, ни после. Он не заслужил даже её ненависти. Она оттолкнулась от стены и пошла по коридору. Шаг. Ещё шаг. Подошвы стёртых ботинок шаркали по бетону. В лёгких всё ещё хрипело — влажный, булькающий звук при каждом глубоком вдохе. Пневмония никуда не делась, просто затаилась, как зверь в норе, выжидая момент. Прошла неделя. Люси Грей училась жить под землёй. Это было похоже на освоение нового способа дышать — медленно, через раз, потому что воздух здесь был другим. Спёртым. Тяжёлым. Он пах озоном от старых вентиляционных труб, машинным маслом, доставляемым по графику, и хлоркой, которой мыли полы в медицинском отсеке. И ещё — людьми. Десятками, сотнями людей, запертых в бетонных сотах и никогда не видевших солнца. В Двенадцатом воздух был горьким от угольной пыли, но живым. В таборе Кови он пах дымом костра, мятой и влажной травой после дождя. Здесь он не пах ничем, кроме необходимости. Ей выделили постоянную комнату в секторе 4-G — таком же сером, как всё остальное. Три метра на четыре. Койка с панцирной сеткой, впивающейся в рёбра. Металлический стул, привинченный к полу. Раковина с ржавым краном. И окно. Узкое, как бойница, выходящее не наружу — наружу здесь не выходило ничего, — а в соседний коридор. Она могла видеть тени проходящих мимо людей. Могла слышать их шаги. Но не могла открыть окно и вдохнуть. На стену она повесила рисунок, который дала Алтея, — выцветшую репродукцию пейзажа: горы, лес, ручей. Краски поблёкли так, что зелень стала серой, а небо — белёсым. Но Люси Грей смотрела на него каждый вечер перед сном, пытаясь вспомнить, как пахнет хвоя. Живот рос. Не так, как она ожидала. Не плавно, не постепенно — а толчками, рывками, будто тело вспоминало, что должно делать, а потом забывало. По утрам он казался плоским, почти незаметным. К вечеру набухал, твердел, натягивал кожу так, что она становилась прозрачной у пупка. Прайс сказала — это нормально при истощении. Тело отдаёт ребёнку последнее, а потом забирает обратно, когда не может больше отдавать. Война между матерью и плодом. Кто выживет — неизвестно. Ночами она лежала без сна, прижав ладони к животу, и слушала. Слушала, как хрипят её собственные лёгкие — влажно, булькающе, с присвистом. Слушала, как гудит вентиляция.  Иногда она чувствовала трепетание — лёгкое, как крылья мотылька, бьющегося о стекло. Это пугало её больше, чем пневмония. Пневмонию она понимала. Пневмония была врагом, с которым можно сражаться. А это было чудо, которое она боялась спугнуть. Медицинские осмотры стали еженедельными. Доктор Прайс принимала её в том же холодном кабинете, с тем же древним аппаратом УЗИ, который гудел и скрежетал, как умирающий зверь. Она прослушивала лёгкие, щупала живот сухими, прохладными пальцами, записывала что-то в серую карту. Никогда не улыбалась. Никогда не говорила лишнего. Но однажды, когда Люси Грей спросила, будет ли ребёнок здоров, Прайс замерла на секунду, а потом ответила: — Он жив. Это больше, чем у многих. И это было единственное утешение, которое она могла дать. На девятый день пришла Алтея. Села на стул у койки, достала из кармана маленький свёрток — кусок серой ткани, завязанный узлом. Развернула. Внутри — галета, твёрдая, как камень, кусочек вяленого мяса, сушёное яблоко, сморщенное до размера грецкого ореха. — Это сверх нормы, — сказала она, не глядя на Люси Грей. — Не говори никому. Особенно Стил. Люси Грей взяла свёрток. Пальцы дрожали — не от голода, хотя голод никуда не ушёл, просто стал привычным, как гул вентиляции. От неожиданной, незаслуженной доброты. Здесь, в мире, где каждый паёк был рассчитан до грамма, отдать своё — значило отдать часть жизни. — Почему? — спросила она. Алтея пожала плечами. Лицо её, обычно жёсткое и замкнутое, на секунду стало другим — старше, уязвимее. — Ты напоминаешь мне мою дочь. Она умерла во время бомбёжек. Ей было шестнадцать. Она тоже любила петь. Она встала и вышла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась с металлическим стуком. Люси Грей осталась сидеть с галетой в руке, чувствуя, как крошки впиваются в ладонь. Ком подступил к горлу — тугой, горячий. Она не заплакала. В Тринадцатом не плакали. Влага была слишком ценным ресурсом. На десятый день её впервые вывели на поверхность. Это не было прогулкой. Прайс сказала — беременным нужен ультрафиолет, хотя бы пятнадцать минут в неделю, иначе кости ребёнка будут слабыми, а свои она уже почти потеряла. Хейл сопровождал её лично. Молчаливый, напряжённый и готовой к бою. Они поднялись по лестнице в сорок восемь ступеней. Прошли через три герметичные двери, каждая из которых закрывалась за спиной с шипением гидравлики. И наконец — свет. Настоящий свет. Она зажмурилась, прикрыла глаза ладонью. Даже сквозь пальцы он был ярким, режущим, живым. Потом медленно опустила руку и увидела небо. Серое. Затянутое облаками. Но живое. Настоящее. Она стояла на маленькой укреплённой площадке, скрытой среди руин — бетонных остовов, ржавых балок, чёрных пятен копоти на стенах. И смотрела вверх, чувствуя, как ветер касается лица. Он был холодным — наверху стояла осень, — но пах мокрой травой, прелыми листьями и далёким дымом. Не угольным, не машинным. Древесным. Живым. Она вдохнула. Лёгкие, привыкшие к спёртому подземному воздуху, захлебнулись, закашлялись. Хрипы усилились, в груди засвистело. Но она продолжала вдыхать — жадно, глубоко, как пьют воду после долгой жажды. — Пятнадцать минут, — сказал Хейл. — Потом обратно. Она кивнула и села на ржавый ящик, служивший здесь скамейкой. Закрыла глаза. Ветер пел в развалинах — негромко, на одной ноте. И она вдруг осознала то, о чём боялась думать все эти недели. Она не пела. С тех пор как покинула Двенадцатый. С тех пор как бежала через лес, через реку, через дождь. Её голос — её главное оружие, её единственное утешение, её последнее, что осталось от Кови, — молчал. Она открыла рот сейчас, сидя под серым небом, и попыталась. Хотя бы ноту. Хотя бы звук. Ничего. Слова не шли. Мелодия, которая всегда жила где-то внутри, между сердцем и горлом, не отзывалась. Будто что-то оборвалось. Будто кто-то перерезал струну. Она закрыла рот и просто дышала. Может, потом. Может, когда родится ребёнок. Может, когда она перестанет бояться. Вечером того же дня — или того, что в Тринадцатом считалось вечером, потому что свет в коридорах приглушили, — она сидела на койке, прижимая ладони к животу, и тихо, почти шёпотом, попробовала снова. «Спи, моя радость, усни...» Старая колыбельная Кови. Простая мелодия, всего четыре ноты. Её пела мать, и бабушка, и все женщины табора у вечернего костра. Слова были глупыми — про дом, про огни, про птичек в саду. Здесь не было ни дома, ни огней, ни птичек. Только гул вентиляции и далёкие шаги в коридоре. Но когда она пела — тихо, почти беззвучно, — живот под ладонями дрогнул. Она замерла. Снова. Лёгкое, едва уловимое движение. Не спазм, не газ. Словно кто-то очень маленький потянулся к звуку. Словно кто-то внутри неё услышал песню и захотел быть ближе. Люси Грей улыбнулась. Впервые за много дней — по-настоящему, не через силу. — Ты слышишь, — прошептала она. — Ты слышишь меня. Она допела колыбельную до конца, до последнего «усни». Потом легла, свернулась калачиком, укрылась серым казённым одеялом. В лёгких всё ещё хрипело. Ноги всё ещё ныли от долгого подъёма на поверхность. Но внутри, под сердцем, что-то изменилось. Что-то стало целым. Она закрыла глаза и впервые за долгое время заснула без снов. На двенадцатый день её снова вызвали к госпоже Стил. В кабинете было холоднее, чем обычно — вентиляция работала на полную мощность, и Люси Грей чувствовала, как по ногам тянет сквозняком. Она сидела на жестком стуле напротив массивного стола. Стил не спешила начинать разговор. Она медленно подошла к стеллажу, и тихий шелест её шагов по бетонному полу казался оглушительным в этой тишине. Из стопки была извлечена тонкая папка. Она вернулась к столу, положила папку перед Люси Грей. На обложке было написано от руки: «БЭЙРД, Л.Г. — НАБЛЮДЕНИЕ». — Ты — победитель Голодных игр, — сказала Стил. — Ты знаешь Капитолий изнутри. Ты знаешь, как они мыслят, как они смотрят на нас, как они создают свои шоу. Эта информация бесценна. — Я была там всего несколько дней. Я не знаю их секретов. — Ты знаешь больше, чем думаешь. И ты знаешь Кориолана Сноу. Имя упало между ними, как камень в воду. Люси Грей почувствовала, как внутри что-то сжимается — не от боли, от старой, привычной злости. — Я знала его, — сказала она. — До того, как он пытался меня убить. — Расскажи мне о нём. — Зачем? Стил посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. — Потому что он не исчез, Люси Грей. Он вернулся в Капитолий. Он учится у доктора Галла, главного распорядителя Игр. Он делает карьеру. Через десять, двадцать лет он будет одним из тех, кто принимает решения. Кто отправляет детей на смерть. Кто держит Панем в кулаке. Я хочу знать врага. А ты — единственная, кто видел его настоящим. Люси Грей молчала. Перед её глазами встало лицо Кориолана на вокзале— голодное, испуганное, почти детское. И другое лицо — в лесу, когда он поднял винтовку. Холодное. Решительное. Лицо человека, который выбрал себя. — Он амбициозен, — сказала она наконец. — Он голоден. Не в прямом смысле — хотя и в прямом тоже. Он голоден до власти, до признания, до того, чтобы доказать, что он чего-то стоит. Его семья разорена. Он вырос в тени величия Сноу, но без их денег. Это сломало его или сделало таким — я не знаю. — Он способен на жестокость? — Он убил человека. Своими руками. На Арене. Стил чуть подалась вперёд. — Трибута? — Да. Мальчика из Дистрикта 8, Боббина. Он убил его, чтобы спасти меня. Или чтобы спасти себя — я до сих пор не уверена. Она рассказала. О бомбёжке, о разрушенной Арене, о том, как Кориолан вошёл туда, чтобы найти её. О том, как Кориолан ударил его — быстро, без колебаний. О том, как она пела, пока мальчик умирал. Стил слушала, не перебивая. Когда Люси Грей закончила, она долго молчала, глядя куда-то в стену. — Значит, он умеет убивать, — сказала она наконец. — И умеет оправдывать это. — Он умеет выживать, — поправила Люси Грей. — Любой ценой. Это разные вещи. — В нашем мире — одно и то же. Стил закрыла папку и убрала её обратно на стеллаж. Разговор был окончен, но Люси Грей чувствовала: это только начало. Стил будет возвращаться к этой теме снова и снова, вытягивая из неё каждую деталь, каждое воспоминание, каждую слабость Кориолана. Она превращала её в оружие. В источник информации. И часть Люси Грей — та, что всё ещё носила в себе злость, — не возражала. Пусть знают. Пусть готовятся. Если Кориолан Сноу действительно станет тем, кем его видит Стил, — миру понадобится защита.