СВАДЬБА

Капитолий. Конец ноября. Два месяца и три недели после Десятых Голодных игр. Тигрис стояла у окна своей комнаты и смотрела, как капли ползут по стеклу, оставляя извилистые дорожки, которые сливались, разбегались снова и снова. За окном было серо — ноябрь в Капитолии всегда такой, ни снега, ни солнца, только сыро и ветрено. Платье уже было на ней: кремовое с вышивкой по вырезу и тонкими вертикальными швами, которые она прокладывала ночью при свете единственной лампы, стараясь, чтобы каждый стежок лёг ровно. Она гладила складки на юбке машинально, раз за разом проводя ладонью по тому, что и так было ровным, потому что иначе руки начинали дрожать. Дверь открылась. Вошла бабушка — она всегда входила без стука, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и сегодня держалась прямее обычного. Она оглядела Тигрис с головы до ног — тем внимательным, оценивающим взглядом, каким разглядывают работу, в которую вложено много труда и ещё больше терпения. — Ты выглядишь очень красиво, — сказала она наконец, и в её голосе, обычно сухом и властном, проскользнуло что-то похожее на тепло. — Сдержанно. Как и подобает Сноу. Тигрис чуть улыбнулась — от бабушки это была высшая похвала. — Я принесла кое-что, — старуха достала из кармана маленькую бархатную коробочку, тёмно-синюю, потёртую по краям, и протянула внучке. Внутри, на выцветшем бархате, лежали серьги — в серебряной оправе, тёмно-синие сапфиры, простые, сдержанно прекрасные, которая не кричат о богатстве, но говорят о достоинстве. — Это принадлежало твоей прабабушке. Единственное, что уцелело из фамильных драгоценностей. Я хранила их все эти годы. Потому что что-то должно оставаться — то, что нельзя обменять на хлеб. Иначе зачем мы вообще выживали, Тигрис? Зачем весь этот бесконечный труд, если в конце ничего не остаётся? Тигрис молчаливо кивнула, машинально соглашаясь с мадам Ба. Тигрис надела серьги, чувствуя холод металла и непривычную тяжесть в ушах, отвыкших от украшений, повернулась к мутному зеркалу над комодом и увидела, как красиво блестят сапфиры. — Надевай фату, — сказала бабушка, и её голос снова стал деловым. — Нельзя опаздывать даже на собственную свадьбу. Они спустились по лестнице — ступени поскрипывали под ногами, этот звук Тигрис помнила с детства, он никогда не менялся. Кориолан ждал внизу. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, в своём лучшем костюме — тёмно-сером, почти чёрном, единственном, который ещё не протёрся на локтях.  — Ты готова? — спросил он. — Да. Он кивнул и снял с крючка её пальто — старенькое, но чистое, с заштопанным воротником. Помог надеть. Потом взял бабушкино. Потом — своё. Движения были быстрыми, привычными. Тигрис смотрела на него и думала: когда-то он так же подавал ей пальто перед школой. Бабушка взяла свой зонт — старый, с потемневшей от времени ручкой, — Тигрис взяла другой, Кориолан раскрыл третий и вышел первым, придерживая дверь. Дождь встретил их сразу — мелкий, но частый. Он висел в воздухе водяной пылью, оседал на пальто, на фате, на ресницах, и через минуту Тигрис почувствовала, как край фаты потихоньку намокает и тяжелеет, но она не стала поправлять. Они пошли медленно, потому что бабушка не выходила так далеко уже много месяцев, может быть, год, и ноги у неё болели, она опиралась на трость одной рукой и на Кориолана — другой, а он шёл с ней под руку, молча, подстраиваясь под её шаг, и в этом молчании было больше заботы, чем в любых словах. Они шли, лужи отражали серое небо, где-то вдалеке проехал автомобиль — шины зашуршали по мокрому асфальту. Они дошли до мэрии через двадцать минут. У входа, под козырьком, ждал Альбин — в костюме отца, который сидел чуть широковато в плечах и был подвёрнут изнутри на рукавах, но ткань оставалась хорошей, добротной, галстук он завязал сам — поэтому тот сидел немного криво, но это было почти трогательно. В руках он держал маленький букет — не розы и не лилии, а простые белые цветы, названия которых Тигрис не знала, но они пахли свежестью. Он увидел её и замер, глубоко вдохнул, выдохнул. Тигрис заметила, как его пальцы чуть крепче сжали стебли. — Ты промокла, — сказал он. — Немного. Это ничего. Он протянул букет, она взяла, и на секунду их пальцы соприкоснулись — его были тёплыми, несмотря на холод, а её, наверное, ледяными, — но никто не отдёрнул руку. В мэрии было почти пусто. Регистратор, пожилая женщина с усталым лицом и губами, потрескавшимися от дешёвой помады, зачитала стандартный текст — любовь, верность, уважение, — и слова проходили мимо, не задерживаясь в голове у Тигрис. Она сказала «да», и голос не дрогнул. Альбин тоже сказал «да» — тише, но твёрже. Они расписались в книге, и Тигрис вывела «Тигрис Виккерс» — буквы получились чужие, незнакомые, как будто она подписывалась за кого-то другого. Бабушка смахнула что-то с рукава — может, пылинку, может, слезу, — а Кориолан стоял у стены и смотрел в пол, и когда Тигрис подошла, он поднял голову и сказал «поздравляю» ровным голосом, но взял её за локоть легко, почти невесомо. — Ты замёрзла, — сказал он. — Пальто мокрое. Надо идти. Альбин повёл их к себе — пять минут пешком под дождём, — и она заметила, что он старается держать зонт так, чтобы прикрывать её, а не себя: его правое плечо уже потемнело от влаги. Перед входом в антикварный магазин он остановился, повернулся ко всем троим и, потирая шею, сказал, что подготовил кое-что и надеется, что им понравится. В торговом зале было тепло — печь топилась, пахло деревом и едой, — но Альбин не стал задерживаться среди стеллажей. Он провёл их через весь первый этаж, мимо часов и кресел, к узкой лестнице в дальнем углу, и пошёл первым, придерживая бабушку за локоть, а Кориолан поднимался последним — на случай, если кто-то поскользнётся на веерных ступенях. Наверху Альбин толкнул дверь плечом и пропустил гостей в комнату. Тигрис вошла и замерла на пороге. Посередине стоял старый дубовый стол с выцветшей, но тщательно отреставрированной столешницей, накрытый кремовой льняной скатертью, по краю которой шла вышивка — мелкие цветы. — Мамина, — сказал Альбин тихо, заметив её взгляд. — Она вышивала её к своей свадьбе, а потом скатерть лежала в сундуке, ждала. Я решил — сегодня самое время. На столе, в центре, стояло блюдо со свиной лопаткой, запечённой с тимьяном и чесноком, — корочка подрумянилась и потрескивала, и запах шёл такой, что у Тигрис скрутило желудок. Рядом — чугунная сковорода с картофелем, нарезанным дольками и обжаренным до золотистой корочки с розмарином и крупной солью, сырная тарелка, хлеб в плетёной корзине, масло в фарфоровой маслёнке с крышечкой и овощной салат из огурцов и красного лука. В кувшине было вино — тёмно-рубиновое, с пробкой, покрытой сургучом, — и Альбин разлил его по разномастным чашкам, пока все рассаживались. Бабушка опустилась в кресло с резной спинкой, Кориолан сел на стул у окна и не пил, просто держал чашку в руках и смотрел на дождь за стеклом. Альбин стоял в стороне, переводя взгляд с одного гостя на другого, и в его лице было то напряжённое, почти болезненное внимание, с каким смотрят на человека, открывающего важное письмо. — Я хотел, чтобы всё было достойно, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Чтобы вы не думали, что Тигрис выходит за нищего, у которого ничего нет. У меня есть кое-что. Немного. Но я умею стараться. Бабушка кивнула — сдержанно, но одобрительно, — и сказала «это хорошо», и все начали есть. Мясо было сочным — нож входил легко, почти без усилия, — картофель хрустел снаружи и оставался мягким внутри, салат отдавал кислинкой, Тигрис попробовала сыр и вспомнила тот же вкус — как в детстве. Бабушка ела мало, но тщательно, с достоинством. Кориолан съел два ломтя мяса и половину картофеля — для него это было много. Альбин почти не ел — он смотрел на них, и в его глазах мелькнуло облегчение. — Я отведу её домой. Тигрис тоже встала, но он остановил её жестом. — Ты теперь здесь. Оставайся. Я справлюсь. Он помог бабушке подняться, закутал её в пальто, взял зонт и у двери обернулся. — Альбин, ты должен позаботиться о ней. Альбин кивнул. Кориолан посмотрел на Тигрис — долго, молча, тем взглядом, который ничего не обещал, но и не отпускал, — а потом вышел под дождь, ведя бабушку под руку. Дверь закрылась, и наступила тишина — только тиканье часов с первого этажа, доносящееся через лестницу, и потрескивание печи. После ужина они пошли в спальню, она села на кровать и провела ладонью по старому покрывалу — выцветшему гобелену с растительным узором, который когда-то был красивым, а теперь стал просто тёплым. Альбин сел рядом, не вплотную, а на расстоянии, и ждал. Тигрис сказала ему то, что должна была сказать: что не знает, сможет ли когда-нибудь полюбить его так, как любят в книгах, и что не уверена, сможет ли быть ему настоящей женой, — слова давались трудно, они застревали где-то между мыслью и языком, но она всё равно их произнесла, потому что обещала себе не лгать. Альбин выслушал, не перебивая, а потом ответил — мягко, без тени обиды, — что он ничего не требует, что это союз и что всё остальное, если придёт, то придёт, а если нет, он не будет в обиде. И она посмотрела на него и увидела в его глазах не разочарование, а спокойное, терпеливое понимание — он действительно не ждал ничего, он просто был рядом. Она легла на свою половину кровати, он лёг на свою, и между ними осталось пространство — небольшое, но ощутимое, как граница, которую они не пересекали. Тигрис смотрела в потолок и слушала, как дождь стучит по крыше, и впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на покой. Она подумала о Кориолане — где он сейчас, смотрит ли в окно на тот же дождь, или занимается с документами, — и хотя она не знала, думает ли он о ней, она знала, что они никогда по-настоящему не расставались, даже когда ругались. Они всегда были вместе. Закрыла глаза и попыталась представить будущее: магазин, работа, тихие вечера с Альбином, может быть, когда-нибудь — ребёнок, не от любви, а от необходимости, чтобы было кому передать магазин и ради кого выживать. Она не знала, хочет ли этого, — она вообще мало что знала о своих желаниях, потому что слишком долго просто выживала и забыла, как это — хотеть чего-то для себя. Но сегодня она сделала шаг, маленький и неуверенный, и впервые этого оказалось достаточно.