МЕЖДУ ВДОХАМИ

Дистрикт 13, подземный медицинский отсек. Три месяца после исчезновения Люси Грей. Люси Грей лежала на узкой кушетке и смотрела в потолок, считая трещины в бетоне. Она знала их все — двадцать три крупные, сорок семь мелких, одна особенно извилистая, похожая на русло пересохшей реки. Она изучила этот потолок лучше, чем когда-либо изучала что-либо в своей жизни, потому что часы ожидания в медицинском отсеке тянулись бесконечно, а доктор Прайс сегодня задерживалась уже на сорок минут. Живот под серой формой был заметным — больше, чем она ожидала для своего четвёртого месяца, хотя до большого ему было далеко. Просто чуть более округлый, и кожа натянулась раньше срока, поблёскивала в тусклом свете ламп, когда она задирала рубашку для осмотра. Она помнила женщин из Двенадцатого — на четвёртом месяце их животы были едва заметны, скрывались под свободной одеждой. Её собственный скрыть было уже трудно, и это беспокоило её больше, чем она готова была признать. Ребёнок внутри не спал — толкался, переворачивался, упирался куда-то под рёбра, и она машинально гладила живот сквозь ткань, пытаясь успокоить это маленькое существо. «Ты как твоя мать, — шептала она ему, когда никто не слышал. — Ни минуты покоя». Она всё ещё не знала, кто там — мальчик или девочка. Доктор Прайс говорила, что определить трудно, оборудование допотопное, экран рябит, а плод всё время отворачивается, будто специально прячется от посторонних глаз. «Застенчивый», — сказала она однажды, и это было, пожалуй, самое человеческое слово, которое Люси Грей от неё слышала за всё время. Сама она в глубине души хотела этого — не потому, что это имело значение, а потому, что ей нужно было имя. Настоящее, человеческое имя, а не временное «малыш» или «кроха», которыми она заполняла пустоту. Она перебирала имена в уме, как перебирают чётки, — размеренно, успокаивающе. Если мальчик — может, Сайлас, в честь отца. Или Клерк — в память о единственном человеке в Двенадцатом, который помог ей, ничего не требуя взамен, просто потому что увидел перед собой голодную девочку из Кови и не смог пройти мимо. А если девочка — девочке нужно имя, которое звучит как песня, как ручей, как ветер в кронах сосен, имя, которое никто не сможет отнять, даже если отнимут всё остальное. Со вторым именем она определилась быстро — Иви. Так звали её бабушку по материнской линии, женщину, которая вырастила пятерых детей в таборе, пела так, что затихали птицы, и умерла за год до того, как миротворцы сожгли лагерь. Имя было коротким, мягким, как выдох. А вот первое имя всё ещё не давалось. Она перебирала варианты: Лира — красивое, но чужое, будто из какой-то книжки, которую она никогда не читала, Мелоди — слишком прямо, слишком в лоб. Может быть, что-то совсем простое? Что-то, что можно выкрикнуть, зовя ребёнка с улицы, или прошептать, укачивая? Она не знала. Она думала об этом каждый вечер, лёжа на койке, и ответ пока не приходил. — Успеется, — говорила она себе. —    Имя — это важно. С этим нельзя спешить. Дверь наконец открылась, и вошла доктор Прайс — раскрасневшаяся, с испариной на лбу, с папкой под мышкой. — Прости за опоздание. Обвал в восточном секторе, трое пострадавших. — Она бросила папку на стол и принялась мыть руки. — Как ты себя чувствуешь? — Толкается, — ответила Люси Грей. — Но знаете, доктор... живот всё-таки странный. Для четвёртого месяца он слишком заметный. Я видела беременных в Двенадцатом — у них на этом сроке почти ничего не было. Прайс нахмурилась и подошла к кушетке, доставая сантиметровую ленту. — Ложись. Сейчас проверим. Она измерила окружность живота, записала что-то в карту, потом снова измерила. Её лицо оставалось спокойным, но Люси Грей уже научилась читать микродвижения — лёгкое напряжение в уголках губ, чуть более долгая пауза между вдохами. — Что? — спросила она. — Что-то не так? Доктор Прайс села на стул напротив. — У тебя многоводие, — сказала она. — Это значит, что околоплодных вод больше, чем должно быть для твоего срока. Не критично больше — живот не огромный, просто чуть крупнее нормы. Но достаточно, чтобы я заметила. Поэтому ты выглядишь так, будто срок больше, чем есть на самом деле. Сам плод при этом не крупный — он даже немного отстаёт в размерах. Воды создают объём, понимаешь? Люси Грей приподнялась на локтях. — Это опасно? — Может быть опасно. Многоводие иногда связано с патологиями развития — проблемами пищеварительной системы, неврологическими нарушениями. Ребёнок в норме заглатывает воды и выводит их обратно. Если он не заглатывает — воды накапливаются. Но иногда это бывает без всякой причины, и рождается совершенно здоровый ребёнок. Я не знаю, какой у тебя случай, потому что проверить не на чем. Будем наблюдать. Люси Грей закрыла глаза. Мысль о том, что ребёнок — её Иви — может быть болен, была холодной и острой. Но она заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. — Я поняла, — сказала она. — Что мне делать? — Отдыхать. Никакой полной смены в мастерской. Я переведу тебя на половину, а может, и меньше. Если заметишь, что живот резко увеличился или стало трудно дышать — сразу ко мне. Люси Грей кивнула и сползла с кушетки. Путь до мастерской занял у неё чуть больше времени, чем обычно, но она всё ещё не останавливалась — упрямо шла вперёд. В мастерской пахло тканью, машинным маслом и сухим теплом от работающих ламп. Её место было у стены, где кто-то из прежних обитателей нарисовал пейзаж: зелёные холмы, голубое небо, белые облака. Краски выцвели, линии поплыли от влажности, но она смотрела на этот рисунок каждый день, он напоминал ей, что мир наверху всё ещё существует, даже если она никогда туда не вернётся. Она села за машинку и принялась за работу — подшивать серые форменные куртки, одну за другой, стежок за стежком. Игла стучала монотонно, убаюкивающе, и постепенно мысли перестали метаться, замедлились. Рядом с ней работала Петра — молчаливая женщина с руками, покрытыми шрамами от ожогов, которая попала в Тринадцатый ещё во время войны и потеряла мужа и троих детей, но каким-то чудом сохранила способность улыбаться. — Ты бледная, — заметила Петра, не отрываясь от шитья. — Опять этот доктор? — Да, — сказала Люси Грей. — Сказала, что у меня многоводие. Слишком много вод. Ребёнок меньше срока, а живот огромный. И ещё сказала, что это может быть связано с патологиями. Что ребёнок, возможно, не заглатывает воды, как надо. Что что-то может быть не так. Петра перестала шить и повернулась к ней. Её бледно-голубые глаза смотрели спокойно и понимающе. — У меня было трое, — сказала она тихо. — Старший — с одной почкой, прожил шесть лет. Средняя — с пороком сердца, четыре года. Младший родился мёртвым. Я не знаю, радиация это или просто судьба. Но если бы мне дали выбор — родить их такими или не рожать вовсе, — я бы выбрала родить каждого, даже мёртвого. Потому что они были моими. Потому что, пока они были во мне, я была не одна. Люси Грей почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не заплакала — слёзы высохли где-то в лесу, — но что-то внутри дрогнуло, сдвинулось с места. — Спасибо, Петра. — Не за что. Шей давай. Работа лечит. Не всё, но многое. Они шили до самого вечера, и иглы стучали в унисон, как два сердца, а за стеной гудела вентиляция. Люси Грей думала о том, что сказала Петра: «пока они были во мне, я была не одна». Это было правдой, самой настоящей правдой, и сегодня эта правда была нужна ей как никогда. После смены она вернулась в свою комнату, даже не заметив, как до неё дошла — просто ноги несли по серым коридорам мимо одинаковых дверей, а голова была пустой и гулкой, как пустая бочка. Она стянула ботинки, не развязывая шнурков, просто сбросила их у порога, и легла на койку поверх одеяла, потому что на то, чтобы раздеться или хотя бы укрыться, уже не осталось ни сил, ни желания. Живот под формой был тёплым, и она обхватила его обеими руками — просто держала, как держат единственную ценную вещь в пустом доме. Ребёнок внутри затих, словно понял, что мать устала и не готова сегодня к его обычной гимнастике. Или сам устал — кто знает, сколько уходит сил, чтобы расти внутри женщины, которая ест через день и спит урывками, которая носила тебя через лес, через реку, через страх. Может быть, он просто берёг её — по-своему заботился. — Спокойной ночи, — прошептала она. Она закрыла глаза. Гул вентиляции сливался с её дыханием, становился то громче, то тише, как прибой, которого она никогда не видела, но о котором рассказывала мать — большая вода, которая дышит, как живая. Перед тем как провалиться в сон, она подумала — без боли, без страха, просто как о факте, — что даже не помнит, ела ли сегодня. Кажется, утром была порция каши. Или это было вчера. Она заснула, не успев додумать, и впервые за долгое время ей ничего не снилось. Только темнота. Только покой. Только тихое, ровное дыхание — её и того, кто рос внутри.