ЧАСТЬ МЕНЯ

Капитолий. Антикварный магазин Виккерсов. Утро следующего дня после получения письма. Тигрис не спала всю ночь. Она лежала в постели, прислушиваясь к ровному дыханию Альбина, и смотрела в потолок, на котором проступали едва заметные трещины — старый дом, старая штукатурка, ничего нового. Письмо лежало под подушкой — тонкое, почти невесомое, но будто камень. Оно давило на нее так что все мысли были в него погружены. К утру она уже знала, что сделает это. Она ответит. Она поможет. А для этого нужно было найти того, кто умеет передавать вещи туда, куда почта Капитолия не ходит, — в места, которых нет на картах, в дистрикты, которые считаются мёртвыми. В Тринадцатый. Альбин ушёл рано — закончить срочный заказ. Тигрис слышала, как он собирается: скрип половиц под его осторожными шагами, плеск воды в умывальнике, шорох одежды. Он всегда старался не шуметь, когда уходил раньше неё, — это была одна из тех маленьких, незаметных забот, из которых состоял их брак. Когда входная дверь хлопнула внизу, она ещё полежала немного, досчитала до ста, чтобы убедиться, что он не вернётся за забытой вещью. Потом встала. Пол был холодным — декабрь в Капитолии не щадил старые дома, и сколько ни топи печь, сквозняки всё равно гуляли по углам. Она умылась ледяной водой из кувшина, растёрла щёки до красноты, расчесала волосы. Утро встретило ее мокрым снегом вперемешку с дождём и сильным ветром, который хлестал по лицу, оседал на ресницах и тут же таял. Прохожие кутались в пальто, прятали лица в поднятые воротники, спешили по своим делам, и никто ни на кого не смотрел — в такую погоду каждый был занят только собой. Это было на руку. Тигрис шла быстро, не ускоряясь слишком сильно. Старый квартал встретил её неизменными запахами: мокрого камня и отдалённого дыма — кто-то топил углём, хотя это было запрещено. Она шла мимо закрытых лавок, мимо покосившихся вывесок с выцветшими буквами, мимо облупившихся фасадов, вглубь, туда, где улицы становились уже, а дома ниже и темнее. В этих местах она не бывала. Ей нужен был человек. Она знала о нём только по имени и по слухам, передаваемым шёпотом среди обитателей старого квартала, — и то и другое было ненадёжным, как всё в этом районе. Саймон. Бывший связист, контрабандист, о нём говорили шёпотом — как о человеке, к которому приходят только в крайних случаях. Говорили, что он может доставить что угодно куда угодно, если цена окажется подходящей. Говорили разное, и половина из этого была ложью. Но выбора у неё не было — других имён она не знала. Она нашла его в подвале старой булочной — та не работала уже лет десять, с тех пор как хозяина забрали миротворцы за подпольную торговлю мукой. Вход был со двора: ржавая железная дверь, которую, казалось, не открывали годами. Тигрис толкнула её, и дверь заскрипела — звук был такой, будто кто-то провёл ножом по стеклу, пронзительный и далеко разносящийся. Она замерла, ожидая, что сейчас из окон высунутся любопытные, но никто не появился. В старом квартале не принято было совать нос в чужие дела. Внутри пахло плесенью и старым деревом — запах был густым, заставляя дышать через раз. С этими запахами смешивалось что-то ещё чего не разобрать. Подвал освещался единственной лампой без абажура — голая лампочка свисала с потолка на перекрученном проводе и мигала с неровным, раздражающим ритмом. Человек сидел за грубо сколоченным столом. Ему было лет пятьдесят, но выглядел он старше: глубокие морщины, прорезавшие лицо, седые волосы, стянутые в неопрятный хвост, пальцы с чёрными ободками под ногтями. Одет он был в старую военную куртку без знаков различия, застёгнутую не на все пуговицы, и под ней виднелась серая, несвежая рубаха. Он поднял голову, когда она вошла, и посмотрел на неё без тени удивления — будто он ждал её. В его глазах было что-то оценивающее, холодное — он смотрел на неё не моргая. — Вы Саймон? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. — Зависит от того, кто спрашивает, — он отложил деталь и вытер руки о штаны, которые когда-то, возможно, были частью военной формы. — И зачем. — Мне нужно отправить письмо. Не по почте. Так, чтобы никто не узнал — ни отправителя, ни получателя. Чтобы оно дошло туда, куда почта не ходит. Он усмехнулся, обнажив зубы — не все были на месте, а те, что остались, пожелтели и стёрлись. Эта усмешка была неприятной, но не злой — скорее, циничной. — И куда же? В соседний квартал? В другой дистрикт? — он чуть наклонил голову, и его глаза блеснули в свете лампы, — туда, где почты вообще не существует? Тигрис выдержала его взгляд. Она знала, что сейчас каждое её слово, каждое движение будут оценивать и взвешивать, и если она покажет страх или неуверенность — он либо откажет, либо запросит втрое больше. — В Дистрикт 13. Усмешка исчезла с его лица, как стёртая тряпкой. Он смотрел на неё долго, очень долго, и в этом взгляде была работа — холодная, расчётливая, как у торговца, прикидывающего цену редкого и опасного товара. Потом кивнул — медленно, тяжело — и указал на колченогий стул напротив. — Садись. Она села, сложив руки на коленях и сжала край пальто, чтобы скрыть их дрожь. — Я знаю, что Тринадцатый не мёртв, — сказала она. — Мне не нужны подробности. Мне не нужны имена, не нужны карты, не нужно знать, как они там выживают. Просто доставьте письмо женщине, которая там живёт. Её зовут Люси Грей Бэйрд. Саймон долго молчал и барабанил пальцами по столу — звук получался глухим, неровным, как сердцебиение больного. — Это дорого, — сказал он наконец. — Очень дорого. И я не про деньги. Деньги — это самое простое. Я про риск. За связь с Тринадцатым — расстрел, без суда и следствия. Просто выводят на задний двор, ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Никаких разговоров, никаких прощаний, никаких «последних слов». Ты это понимаешь? — Понимаю. — И всё равно хочешь? — Да. Он откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула — казалось, она вот-вот развалится. — Тогда так, — сказал он медленно, растягивая слова, как резину. — Деньги. Назову сумму, когда письмо будет готово к отправке. Но кроме денег... — он сделал паузу, и в этой паузе было всё: оценка, расчёт, предвкушение, — ты заплатишь ещё кое-чем. Тигрис замерла. Что-то в его тоне изменилось — появился новый оттенок, скользкий, от которого у неё внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. — Что вы имеете в виду? — спросила она, хотя уже поняла. Женщина в Капитолии всегда понимает такие вещи раньше, чем они произнесены вслух. — Ты симпатичная, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, отчего стало только хуже. — Худая, правда, но мне нравятся худые. И глаза у тебя красивые — тёмно-синие, как вечернее небо. Я давно не был с женщиной. Один раз. Здесь, сейчас. И письмо уйдёт сегодня же. Внутри у неё всё оборвалось и полетело куда-то вниз, как камень в колодец. Ей стало противно — до тошноты, до спазма в горле, до холодной испарины, выступившей на лбу. Её тело отреагировало раньше, чем разум: она дёрнулась, отшатнулась, плечи напряглись, пальцы вцепились в край стула. — Нет, — выдохнула она. — Я не могу. Я... нет. Саймон не двинулся с места. Он просто смотрел на неё всё с тем же выражением — не злым, не жестоким даже, а терпеливым, как у человека, который знает, что товар на рынке всегда в конце концов достаётся тому, кто готов заплатить больше. — Не можешь — не надо, — сказал он ровно. — Дверь открыта.  Она замерла на полпути к двери. Он не угрожал — он просто констатировал факт. У неё не было других вариантов. Других связей. Других имён. Если она уйдёт сейчас — письмо не отправится, Люси Грей не получит ответа, и если с ней что-то случится, её ребёнок останется один. Тигрис стояла у двери и чувствовала, как её разрывает изнутри. Отвращение — поднимающееся откуда-то из самого низа живота — боролось с чувством долга. Ей хотелось бежать. Ей хотелось вымыться. Ей хотелось никогда не видеть этого человека, этого подвала, этой лампочки. Но она вспомнила девочку в радужном платье, которая смотрела сквозь прутья клетки. Вспомнила хлебный пудинг — тёплый, сладкий. Вспомнила слова: «Если со мной что-то случится — позаботься о малыше». Она зажмурилась. Сглотнула ком в горле — горький, как желчь. И повернулась. — Хорошо, — сказала она. Голос был чужим. — Один раз. Саймон поднялся из-за стола и подошёл к ней. От него пахло кислым потом, табаком и чем-то ещё — чем-то затхлым, подвальным. Его пальцы коснулись её плеча, и она вздрогнула всем телом — не от боли, а от омерзения, чистого, концентрированного, от которого хотелось кричать. Но она не закричала. Она стиснула зубы и заставила себя стоять смирно, пока он расстёгивал пуговицы на её платье, пока его руки — грубые, с обломанными ногтями — скользили по её коже, оставляя следы. Она легла на старый, продавленный диван, от которого пахло плесенью и чужими телами. Смотрела в потолок — там было тёмное пятно от протечки, расползшееся по бетону, как карта неведомого континента. Она изучала его очертания, пока он делал то, за что она заплатила, — сосредоточенно, молча, по-деловому. Она не сопротивлялась, не помогала, не плакала — просто лежала и ждала, когда это кончится. Её тело было здесь, но сознание — нет. Оно парило где-то под потолком, отдельное, холодное, и смотрело вниз с отстранённым, почти научным интересом. Она думала о том, что тело — это всего лишь инструмент. Как игла. Как швейная машинка. Его можно использовать. Его можно сломать. Его можно отдать. Душа от этого не становится меньше. Но ей всё равно было противно. До дрожи. До спазмов в животе. До того, что хотелось содрать с себя кожу и выбросить её, как грязную тряпку. Её тошнило от его запаха, от его дыхания, от звуков, которые он издавал, — низких, утробных, животных. Каждая секунда длилась бесконечно. Она считала их про себя — раз, два, три, десять, двадцать, — и ждала, когда это кончится. Когда всё закончилось, он отстранился и встал, застёгивая штаны. Тигрис продолжала лежать неподвижно, глядя в потолок. Пятно от протечки больше не напоминало ничего — просто грязное пятно. Она медленно села, чувствуя, как дрожат руки, как ноет внизу живота, как саднит кожа там, где он касался её слишком грубо. Её тошнило — по-настоящему, желчь подступала к горлу, — но она сдержалась. Не доставит ему такого удовольствия. Она начала поправлять одежду, но пальцы не слушались — пуговицы выскальзывали, ткань не хотела ложиться ровно. Он сидел за столом и закуривал самокрутку, как ни в чём не бывало. — Письмо, — сказал он. — Давай. Тигрис достала из кармана сложенный лист — тот самый, который написала ночью, пока Альбин спал. Короткое письмо, без подписи, без деталей, которые могли бы выдать её, если бы оно попало не в те руки. Она не стала писать «я помогу» или «я приеду» — она не знала, сможет ли. Вместо этого она написала только место и дату, как условный знак, понятный лишь тому, кто ждал. «15 апреля. Старая мельница у восточной границы 8 дистрикта. Я приду. Жди». Саймон взял письмо, повертел в руках, хмыкнул. Прочитал — она видела, как его глаза бегают по строчкам, — и снова хмыкнул. — 15 апреля. У тебя пять месяцев. Не много, но достаточно, если знать, что делаешь. — Достаточно, — повторила она, как эхо. — Деньги принесёшь через неделю. Сумму назову позже, когда письмо уйдёт. И... — он затянулся и выпустил дым через нос, — если захочешь отправить ещё что-то, приходи. Для постоянных клиентов — скидка. Она не ответила. Вышла, закрыла за собой ржавую дверь и прислонилась к стене. Снег падал крупными хлопьями, ложился на лицо и таял. Её трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зуб не попадал на зуб. Она обхватила себя руками и стояла так долго, чувствуя, как холод постепенно проникает под одежду, под кожу, под кости. Холод был её спасением — он заглушал всё остальное. Альбин ждал её дома. Он сидел в мастерской, склонившись над своим бесконечным комодом, и что-то тихо напевал — она узнала мелодию, старую капитолийскую песенку. Увидев её, он поднял голову и улыбнулся — тепло, открыто, ничего не подозревая. — Ты замёрзла, вся дрожишь, — сказал он, вставая. — Иди к плите, я согрел чай. Где ты была так долго? — Гуляла, — ответила она. — Думала о работе. Клиентка опять устроила скандал, и теперь нужно перешивать весь корсаж. Я просто ходила и думала. Он кивнул, принимая эту ложь без тени сомнения, и пошёл на кухню — налить ей чаю. Тигрис смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри что-то ноет — не боль, не стыд, а странная, щемящая благодарность. За то, что он не спрашивает. За то, что он верит. Она подошла к нему, взяла чашку из его рук, сделала глоток. Чай был горячим, обжигающим — именно то, что нужно, чтобы вернуться в собственное тело. Чтобы почувствовать себя живой. Чтобы забыть запах плесени, кислого пота и дешёвого табака. — Альбин, — сказала она тихо. — Да? — Ты хороший человек. Я рада, что вышла за тебя. Он удивлённо моргнул, не привыкший к таким признаниям, и неловко улыбнулся. — Я тоже рад, — ответил он. — Что ты вышла за меня. Она допила чай, поднялась наверх, в их спальню, и закрыла дверь. Долго стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как снег покрывает город , как исчезает грязь под белым покровом, как мир становится чистым — хотя бы на время. Потом подошла к маленькому туалетному столику с мутным зеркалом и посмотрела на себя. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она не узнавала. Та же Тигрис — светлые волосы, тёмно-синие глаза, бледная кожа. Но что-то изменилось — не внешне, а как-то иначе, глубже. Она видела в своих глазах знание. Тяжёлое. Тёмное. Но — знание. Она сделала то, что должна была. Она заплатила цену. И теперь первый шаг был сделан. Она подумала о том, что не расскажет об этом никому — ни Альбину, ни Кориолану, ни бабушке. Это останется с ней навсегда: ещё одна тень в углу комнаты, ещё один шрам, скрытый под одеждой, ещё одна вещь, которую она будет носить в себе до самой смерти.