БОЛЬ

Капитолий. Вечер. Дом семьи Сноу и антикварный магазин Виккерсов. Две недели после получения письма. Тигрис засиделась у бабушки допоздна. Мадам Ба чувствовала себя хуже обычного — сердце сдавало, дыхание было тяжёлым, с присвистом — как будто что-то рвалось внутри. Сиделка сказала, что старуха весь день провела в полузабытьи. Иногда приходила в себя, звала Красса… или Клаудия. Сыновей, которых давно нет в живых. Тигрис сидела у кровати, держала сухую, лёгкую руку в своей и рассказывала о прошедшем дне — о том, что в ателье заходила какая-то новая клиентка, жена чиновника из Министерства финансов, и Фабрисия почтительно кланялась, как не кланялась никому. Бабушка слушала, не открывая глаз, но иногда её пальцы слабо сжимали ладонь Тигрис — знак того, что она здесь, она слышит. Кориолана дома не было. Он засиживался у доктора Галл после Университета — разрабатывал новый формат Одиннадцатых Игр, что-то связанное с парашютами, и возвращался теперь далеко за полночь. Комната его пустовала, на столе лежали разложенные бумаги, исписанные его ровным, убористым почерком. Когда бабушка наконец заснула — по-настоящему, глубоко, с ровным, хотя и хрипловатым дыханием, — Тигрис осторожно высвободила руку, поправила одеяло и вышла в коридор. В доме было тихо. За окнами было темно. Она надела пальто, взяла зонт и вышла на улицу. Вечерний воздух пах дымом. Не тем уютным, каминным, а другим — едким, смолистым, с примесью чего-то, чему она не могла подобрать названия. Где-то в старом квартале что-то горело. Она не придала этому значения — в декабре всегда жгли мусор, старую мебель, иногда даже книги, чтобы согреться, — и пошла по привычному маршруту к дому, думая о том, что Альбин, наверное, уже закончил работу и ждёт её на кухне. Зарево она увидела за три квартала. Оранжевое, дрожащее, неестественно яркое на фоне серого неба — оно поднималось над крышами старого квартала, как больной рассвет. Тигрис остановилась. Что-то внутри неё оборвалось и полетело вниз, в холодную пустоту живота, ещё до того, как она осознала, в какой стороне находится это зарево. Ещё до того, как она сорвалась на бег. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни. Зонт выпал из рук и остался лежать на тротуаре. Каблуки стучали по брусчатке, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Как только Тигрис свернула на их улицу: она увидела то что заставило ее замереть: языки пламени вырывались из окон первого этажа, лизали вывеску «Виккерс и сын. Антиквариат и реставрация», ползли вверх, к жилым комнатам, и всё это освещалось оранжевым, дрожащим, адским светом. Оно было повсюду. На дороге валялись обломки мебели — стулья с потрескавшейся обивкой, часы с разбитыми циферблатами, книги с обугленными страницами. Толпа уже разошлась — только несколько соседей жались у стен соседних домов, и кто-то кричал, чтобы вызвали пожарных, но пожарные в старый квартал никогда не торопились. И тело. Она увидела его у самого порога — неестественно скорченную фигуру, наполовину заслонённую упавшей балкой. Альбин лежал лицом вниз, и его правая рука была вытянута вперёд, будто он пытался дотянуться до чего-то — может, до огнетушителя, что висел в углу мастерской, может, до двери. На нём всё ещё был рабочий фартук — тот самый, кожаный, с пятнами лака и полироли, который она столько раз стирала и не могла отстирать до конца. Тигрис упала на колени рядом с ним, не чувствуя, как острые обломки дерева впиваются в кожу. Перевернула его — голова запрокинулась, лицо было в крови и саже, глаза открыты и пусты. Они смотрели в небо — серое, равнодушное, затянутое облаками, — и ничего не видели. Она схватила его за плечи, затрясла, позвала по имени — раз, другой, третий, — но он не отвечал. Его тело было ещё тёплым, но уже чужим, уже не его. — Альбин, — шептала она. — Альбин, пожалуйста, очнись, прошу тебя… Она провела ладонью по его лбу, стирая кровь и сажу, и закрыла ему веки. Они не хотели опускаться — мышцы уже начали деревенеть, — но она надавила сильнее, и они поддались. Соседи потом рассказали ей, как всё было. Толпа ворвалась в старый квартал внезапно, с факелами и криками. Крушили лавки одну за другой — булочника, сапожника, часовщика. Дошли до Виккерсов. Альбин работал в мастерской, когда они выбили дверь.  Кричали что-то про измену, про саботаж, про то, что такие, как Виккерсы, наживаются на войне, пока честные люди голодают. Бред, пьяный и злой, но толпе не нужна была правда. Он не побежал, не спрятался — он попытался с ними говорить. Вышел, поднял руки, сказал что-то спокойное, примиряющее. И тогда кто-то ударил его — камнем, дубиной, никто не разглядел, — и он упал, ударившись головой о край верстака. А потом они подожгли магазин. Его даже не добивали — он просто остался лежать там, где упал, пока огонь не начал подбираться к телу. Тигрис слушала это и не слышала. Она сидела на мокрых ступенях, прижимая к себе голову Альбина, и смотрела, как догорает их дом. Её платье промокло насквозь — она даже не заметила, что сидит в луже. Волосы растрепались и прилипли к лицу. Пальцы, державшие мужа, были в саже и крови, но ей было всё равно. Она не кричала. Не издала ни звука. В ней будто что-то погасло. Она просто сидела и смотрела в огонь. Пожарные приехали, когда тушить было уже нечего. Постояли, покачали головами, записали что-то в блокнот и уехали. Кто-то из соседей набросил ей на плечи старое одеяло, пахнущее плесенью и чужим домом. Она не поблагодарила — просто не смогла. Голоса не было.  Она не знала, сколько просидела так. Минуты, часы — время потеряло смысл. Дождь всё шёл, смешиваясь с пеплом, оседая на её волосах серой кашей. Где-то далеко выли сирены — может, где-то ещё горело, может, это был просто ветер в руинах старой фабрики. Она не вслушивалась. Она смотрела на лицо Альбина — теперь спокойное, чистое, с закрытыми глазами. В конце концов она поднялась. Ноги затекли и не слушались, колени болели, спина ныла. Она аккуратно опустила голову Альбина на пол, поправила его фартук — зачем-то, по привычке, — и накрыла его лицо обрывком какой то ткани. Тигрис вернулась в старый дом Сноу глубокой ночью. Она не помнила, как дошла, — ноги несли её сами, механически, как заводную куклу, через мокрые улицы, мимо погашенных фонарей и запертых дверей. Дождь к тому времени почти кончился, только морось висела в воздухе, оседая на волосах и ресницах. Она открыла входную дверь своим ключом, вошла, сняла пальто — и повесила его на крюк у входа. Бабушка спала — сиделка, наверное, ушла ещё до её прихода. Кориолан, судя по свету, пробивавшемуся из-под двери его комнаты, вернулся и работал допоздна. Тигрис не стала подниматься наверх, в свою старую спальню. Она прошла в гостиную, где ещё теплился камин — угли догорали, бросая на стены красноватые, дрожащие тени, — и опустилась в кресло с высокой спинкой, то самое, в котором когда-то любил сидеть отец Кориолана. В голове была пустота. Чувств не было. Только глухое, тяжёлое осознание, которое не требовало слов: Альбин мёртв. Не любовь всей её жизни. Не страсть, не романтика. Они не были созданы друг для друга — они просто оказались в одной лодке, когда оба тонули. Но за эти недели, за эти тихие вечера в антикварном магазине, за завтраками на скорую руку и ужинами при свете единственной лампы, она прикипела к нему. Не как к мужу — как к другу. Как к доброму, порядочному человеку, который никогда не требовал от неё больше, чем она могла дать. Он был хорошим. Таких, как он, в Капитолии почти не осталось. Теперь — на одного меньше. Она не кричала, не плакала, не рвала на себе волосы. Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой, и боль была не острой, а тупой. Скорбь без агонии. Время текло странно — то ли минуты, то ли часы. Угли в камине погасли совсем, и комната погрузилась в темноту, но она не заметила. Ей было всё равно. Ей было всё равно на холод, на темноту, на запах дыма, который всё ещё держался в её волосах. Она даже не чувствовала, что её бьёт дрожь, — мокрая одежда холодила кожу, но тело уже онемело, как и всё остальное. Она не услышала, как открылась дверь наверху, как заскрипели половицы под осторожными шагами, как кто-то спустился по лестнице и замер на пороге гостиной. Она заметила его только тогда, когда он заговорил. — Тигрис. Голос Кориолана прозвучал негромко, но в мёртвой тишине дома он ударил по ушам, как выстрел. Она не вздрогнула. Даже не обернулась. Просто продолжала смотреть в одну точку перед собой, туда, где когда-то горел огонь. Он подошёл ближе. Она слышала его шаги — медленные, осторожные, не свойственные ему. Он остановился рядом с её креслом. Потом присел на корточки перед ней, пытаясь заглянуть в лицо. — Тигрис, — повторил он. — Что случилось? Она моргнула. Медленно, будто вспоминая, как это делается. Перевела взгляд на него. Он был в домашней рубашке, расстёгнутой у ворота, с закатанными рукавами. Волосы были растрёпаны — видимо, он только ложился. Лицо было напряжённым, но не холодным, не тем, которое она привыкла видеть в последние месяцы. Сейчас это было лицо Кориолана, которого она знала до всего. — Ты вся в саже, — сказал он. Его голос дрогнул. — У тебя руки в крови. Она опустила глаза. Посмотрела на свои ладони. Они действительно были в крови — не её, его. Кровь уже подсохла и побурела по краям, забилась под ногти. Она не заметила. Она вообще ничего не заметила с тех пор, как упала на колени перед горящим домом. — Пожар, — сказала она. Голос был чужим, скрипучим, как старая дверь. — В старом квартале, — она запнулась. — Альбин, он … он — она не смогла произнести дальше. Голос пропал, оборвался на полуслове, как нитка, которую дёрнули слишком резко. Она закрыла рот и просто сидела, глядя на свои руки. Кориолан побледнел. — Тигрис, — сказал он и осёкся. Он явно не знал, что сказать. Кориолан Сноу, который всегда знал, что сказать, который мог убедить кого угодно в чём угодно, сейчас просто сидел перед ней на корточках и молчал. Он выдохнул — медленно, тяжело. Потом встал, вышел и вернулся через минуту с тазом воды и чистым полотенцем. Опустился перед ней на колени прямо на пыльный пол, взял её руки и начал отмывать — медленно, терпеливо, как отмывают ребёнка после падения в грязь. Кориолан не поморщился. Он начал тереть её руки полотенцем — методично, почти яростно, засохшую кровь между пальцами, промокал ссадины, вычищал сажу из-под ногтей. Вода в тазу быстро стала бурой, и он сменил её дважды, прежде чем кожа на её ладонях снова стала чистой. Он мыл её руки так, будто хотел стереть всё, что с ней случилось. — Я не знала, что ты умеешь такое, — сказала она тихо. — Я тоже не знал, — ответил он, не поднимая головы. Потом он оглядел её с ног до головы — мокрое платье, прилипшее к телу, спутанные волосы, в которые набился пепел, грязные разводы на щеках и шее. — Ты вся дрожишь, — сказал он. — Так нельзя. Ты заболеешь. Он поднял её. Ноги не слушались, и ей пришлось опереться на его плечо — Кориолан был выше и сильнее, и он почти нёс её, пока вёл по лестнице в ванную комнату. Там было холодно — старая кафельная плитка, ржавый кран, — но он уже успел принести чистое полотенце и повесить его на крючок у двери. — Снимай, — сказал он, кивнув на её платье. — Всё мокрое. Оставь здесь, я потом уберу. Она стояла, не двигаясь, и он, помедлив, сам расстегнул пуговицы на её спине — те самые, которые она всегда застёгивала с трудом. Мокрое платье упало на пол с глухим, тяжёлым звуком. Тигрис стошнило желчью прямо в раковину. Её трясло так сильно, что зубы стучали, выбивая дробь. Он не смотрел на неё — отвёл глаза, отвернулся, протянул полотенце. — Вытрись, — сказал он. — Я принесу сухую одежду. Она стояла в ванной, кутаясь в полотенце, и смотрела, как он уходит. Его шаги простучали по коридору, хлопнула дверь его комнаты. Через минуту он вернулся с чистой рубашкой в руках — своей собственной, домашней, из мягкой фланели. — Вот, — он протянул ей рубашку. — Надень пока. Я разведу огонь в камине, согреешься. Она взяла рубашку. Фланель была теплой. Она пахла их детством, общим домом, безопасностью. Она натянула её через голову, путаясь в рукавах, и рубашка оказалась ей велика — свисала почти до колен, рукава закрывали ладони. Кориолан помог ей закатать их, и его пальцы на мгновение задержались на её запястьях — там, где только что были кровь и сажа, а теперь осталась только бледная кожа с царапинами. Он отвёл её обратно в гостиную. Усадил в кресло у камина, подбросил дров, разжёг огонь. Пламя занялось не сразу — дрова были сыроватыми, — но постепенно разгорелось, и по комнате поплыло тепло. Тигрис сидела, закутанная в его рубашку, и смотрела, как пляшут языки пламени, как тени мечутся по стенам. Она всё ещё дрожала — но уже не от холода. От чего-то другого, чему она не могла подобрать названия. Кориолан сел в кресло напротив. Он молчал, не задавал вопросов, не пытался утешать — просто сидел рядом, и этого было достаточно. Стук часов на каминной полке отсчитывал минуты. За окном начинал брезжить серый декабрьский рассвет — такой же тусклый и промозглый, как вчерашний вечер.