ВРЕМЯ

Граница между Дистриктом 13 и внешним миром. Восемь месяцев после исчезновения Люси Грей. Середина апреля. Люси Грей проснулась задолго до рассвета, хотя «рассвет» под землёй был понятием условным — здесь, в бетонных сотах Тринадцатого, день от ночи отличался только уровнем гула вентиляции да приглушённым светом в коридорах. Она лежала на койке, прислушиваясь к ощущениям в теле, и пыталась понять: сегодня или не сегодня. Живот, огромный и твердый, как камень, лежал на бёдрах тяжёлым грузом. Кожа натянулась до блеска, до полупрозрачности, и сквозь неё проступали синие нити вен. Ребёнок внутри не спал — он толкался, перекатывался, упирался пяточкой в рёбра, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью где-то глубоко внутри. Сегодня. Она решила это окончательно, когда попыталась сесть на койке и поняла, что ей нужно три попытки, чтобы просто принять вертикальное положение. Ещё неделя — и она не сможет идти вообще. Ещё две — и роды начнутся прямо здесь, в медицинском отсеке, под присмотром доктора Прайс, а потом Стил заберёт ребёнка и сделает его «ресурсом Тринадцатого». Она не собиралась отдавать ребёнка после всего, через что прошла. Алтея пришла, когда коридоры ещё были пусты — ночная смена уже разошлась, утренняя ещё не заступила. Она вошла в комнату Люси Грей быстро и тихо, как делала всё в последние недели, и в руках у неё был небольшой свёрток — кусок серой ткани, завязанный узлом. — Вот, — сказала она тихо, протягивая свёрток. — Хлеб. Немного, но больше не смогла достать — кладовщик сегодня новый, следит за каждой крошкой. И вода. Фляга у меня старая, армейская, но чистая. Я прокипятила. Люси Грей взяла свёрток дрожащими пальцами. Хлеб был ещё тёплым — Алтея, видимо, стащила его прямо из печи, рискуя попасться. Рискуя всем. Она поднесла его к лицу и вдохнула запах — простой, дрожжевой, почти забытый за месяцы подземной баланды, — и ей захотелось плакать. Но за последние месяцы она почти разучилась плакать. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. За эти месяцы. За... — Не надо, — перебила Алтея. Её голос дрогнул, хотя она пыталась говорить ровно и жёстко. — Не прощайся. Терпеть не могу прощаний. Просто... выживи. И ребёнка выходи. Это всё, что я прошу. Она помогла Люси Грей подняться, накинула ей на плечи старое пальто, и повела по коридору. Люси Грей шла медленно, тяжело переваливаясь, опираясь на руку Алтеи, и каждый шаг отдавался болью в пояснице. Но она шла. Она считала шаги про себя — раз, два, три, десять, двадцать, — и думала только об одном: ещё немного, ещё чуть-чуть, и она увидит небо. На поверхности их ждал Элиас. Старый шахтёр стоял у вентиляционной шахты — той самой, через которую Люси Грей когда-то попала в Тринадцатый. Он был всё в той же потрёпанной куртке, с тем же обветренным лицом и седыми патлами, но смотрел он неожиданно бодро. Он ждал их и, увидев, кивнул — коротко, по-деловому. — Вовремя, — сказал он вместо приветствия. — Патруль прошёл десять минут назад. Следующий будет через час. У нас около сорока минут, чтобы уйти за пределы видимости. Ты как, певчая? Дойдёшь? — Дойду, — ответила Люси Грей, хотя не была уверена, что это правда. Алтея сжала её руку в последний раз, быстро, почти до боли, и отступила к входу в шахту. Она не сказала «прощай» — просто кивнула и исчезла в темноте, как исчезала всегда, бесшумно и быстро. И Люси Грей осталась на поверхности с Элиасом — впервые за много месяцев без сопровождения, без надзора, без бетонного потолка над головой. Небо было серым и низким, пахло мокрой землёй и далёким дымом. Где-то пела птица — не пересмешник, какая-то другая, простая, — и этот звук резанул по сердцу острее любого ножа. Она забыла, как поют птицы. Она забыла чистый воздух без пыли и бетона. — Не стой, — сказал Элиас. — Идём. Они двинулись через руины. Элиас знал дорогу — каждый поворот, каждый овраг, каждую тропу, скрытую от патрулей. Он вёл её через лес, местами густой и тёмный, местами редкий и полный солнечных пятен, и Люси Грей шла за ним, стиснув зубы. Живот мешал, ноги заплетались, дыхание сбивалось, но она шла. Отдыхала через каждые пятнадцать минут — Элиас терпеливо ждал, не подгонял, не раздражался, просто стоял и смотрел на небо, — а потом они шли снова. К полудню они добрались до границы — туда, где начинались земли Двенадцатого дистрикта. Здесь, у заброшенной железнодорожной ветки, их ждал старый товарный состав: платформы, гружённые углём, и несколько вагонов для скота — грязных, пропахших навозом, но крытых. Элиас подвёл её к одному из них. — Здесь, — сказал он. — Поезд пойдёт через Восьмой дистрикт, а потом на Капитолий. Ехать будешь почти сутки. В вагоне темно и холодно, но никто не проверяет — скота в этот сезон почти не возят, так что ты будешь одна. Я подговорил одного человека на станции — он поможет тебе выйти в Восьмом, если что. Но лучше, чтобы ты вышла сама. Он помог ей забраться в вагон — это было непросто, учитывая её живот, но она справилась, цепляясь за деревянные борта и за его жилистые руки. Внутри было темно и пахло сеном, навозом и старым деревом. На полу лежала охапка соломы — видимо, тот самый человек, о котором говорил Элиас, позаботился, — и маленький свёрток с едой: кусок хлеба, сушёное яблоко, немного вяленого мяса. Роскошь по меркам Тринадцатого. — Дальше я не пойду, — сказал Элиас. Он стоял у двери вагона, и ветер трепал его седые волосы. — Моё место здесь. Но ты... ты дойдёшь. Я знаю. Ты упрямая. Как моя жена когда-то. — Спасибо, — сказала Люси Грей. — За всё. — Не за что. Выживи. И спой ещё когда-нибудь, — он усмехнулся, и его лицо, изрезанное морщинами, стало на мгновение молодым. — Я люблю, когда ты поёшь. Он захлопнул дверь, и вагон погрузился в темноту. Через несколько минут поезд дёрнулся, заскрипел, застонал старыми колёсами и медленно, тяжело покатился по рельсам. Люси Грей сидела на соломе, прижимая ладони к животу, и слушала, как стучат колёса, как скрипят доски, как где-то далеко гудит паровоз. Она мёрзла и боялась, но всё равно улыбалась. Она ехала почти сутки. Дорога была долгой и монотонной: колёса стучали, вагон покачивало, и Люси Грей то проваливалась в тяжёлую, лихорадочную дремоту, то просыпалась от толчков и смотрела в щели между досками, пытаясь угадать, где они сейчас. Она съела половину хлеба, немного яблока, глотнула воды из фляги. Нужно было экономить — неизвестно, сколько ещё продлится путь. Поезд замедлился, когда начались поля. Она поняла это по запаху: угольная гарь сменилась чем-то другим, более свежим, влажным. Хлопок. Она подползла к двери вагона, с трудом отодвинула засов — руки дрожали от напряжения, — и выглянула наружу. Поезд шёл медленно, как и говорил Элиас, но земля всё равно неслась под колёсами с пугающей скоростью. Вдоль путей тянулись бесконечные хлопковые поля — серые, ещё не зацветшие, мокрые от недавнего дождя. И вдалеке, на холме, она увидела её. Старая мельница. Она стояла на холме, как стояла, наверное, последние сто лет: каменная, приземистая, с полуразрушенной крышей и остановившимися лопастями. В детстве Кови проезжали мимо неё, и бабушка Джанет Иви рассказывала, что когда-то здесь мололи зерно для всей округи. Теперь мельница была заброшена, и только ветер гулял в её пустых окнах. Люси Грей глубоко вдохнула, прижала руки к животу и сползла. Она упала на бок, в мокрую траву, и боль пронзила всё тело. На мгновение ей показалось, что это конец, но она заставила себя подняться. Ноги дрожали, бок болел, но кости были целы, и плод, кажется, не пострадал. Она постояла минуту, приходя в себя, а потом медленно, шаг за шагом, пошла к мельнице. Люси Грей добралась до мельницы на закате. Путь от железнодорожных путей занял у неё почти вдвое больше времени, чем она рассчитывала, — живот перевешивал, ноги заплетались, а боль в пояснице, тупая и неумолимая, превратилась в постоянного спутника, от которого нельзя было отмахнуться. Она шла через хлопковые поля Восьмого дистрикта, увязая в мокрой после недавнего дождя земле, и каждый шаг давался ей так, будто она тащила на себе не только ребёнка, но и весь тот груз, что накопился за восемь месяцев: страх, надежду, отчаяние, злость. Особенно злость. Злость на Кориолана, который стрелял ей в спину. На Стил, которая хотела сделать из её ребенка оружие. На себя — за то, что не смогла уйти раньше, до того как живот стал таким огромным и неповоротливым. Она подошла к двери — вернее, к тому, что от неё осталось: деревянная створка, сорванная с петель, лежала на земле, присыпанная прошлогодними листьями. Внутри было темно и сыро. Пол устилал толстый слой пыли, смешанной с птичьим помётом, в углах темнели кучи старого тряпья, и где-то наверху, под самой крышей, гудел ветер. Никаких следов. Тигрис ещё не пришла. Люси Грей вошла и опустилась на пол у стены, где каменная кладка ещё держалась и можно было опереться спиной. Дрожь — не от холода, а от напряжения, которое наконец отпускало, — пробежала по всему телу, от плеч до кончиков пальцев. Она добралась. Она здесь. Осталось только ждать. Тигрис не пришла ни на следующий день, ни через день. Люси Грей не знала точно, какое сегодня число, — календарь, который она вела в Тринадцатом, остался там, под матрасом. Но по её подсчётам, она вышла раньше — на несколько дней раньше условленной даты, потому что Элиас предупредил: патрули меняются, и окно для побега может закрыться. Лучше быть на месте заранее. Лучше ждать, чем опоздать. И она ждала. Дни на мельнице тянулись мучительно медленно. Она спала на куче старого тряпья, укрывшись каким-то старинным одеялом, которое она нашла наверху,просыпалась от каждого шороха — птиц, мышей, ветра, — и лежала, прислушиваясь к тишине. Еды почти не осталось: хлеб она растянула на три дня, отщипывая по крошке, и теперь у нее осталась только пустая фляга да огрызок сушёного яблока, который она берегла на самый крайний случай. Воду она находила в ручье, что тёк у подножия холма, — спускалась туда на рассвете, когда туман ещё стелился над полями, и возвращалась, задыхаясь от подъёма, с мокрыми от росы ногами. Она много думала. О том, что будет, если Тигрис не придёт — если письмо было ловушкой, если её перехватили по дороге, если она просто передумала. О том, что тогда ей придётся рожать одной, в этих руинах, без помощи, без лекарств. О том, что ребёнок может не выжить. Или выжить, но она сама — нет. И тогда... Нет. Она запретила себе думать об этом. Она будет ждать столько, сколько потребуется. На второй день она чуть не попалась миротворцам. Это случилось к вечеру, когда она спустилась к ручью за водой. Она стояла на коленях у кромки воды, наполняя флягу, когда услышала голоса. Мужские, грубые, с тем особым акцентом, который бывает у уроженцев дистриктов, а не Капитолия, — значит, местные, из Восьмого. Она вжалась в землю, распластавшись за кустом ежевики, и замерла. Их было двое. Люси Грей затаила дыхание. Она прикусила губу так сильно, что почувствовала кровь, сердце стучало с бешеной скоростью, и она прижимала ладонь к животу, умоляя не шевелиться, не выдавать их. Миротворцы прошли в десяти шагах от неё, не заметив, и их голоса постепенно затихли вдали. Она пролежала так ещё полчаса, считая вдохи, и только потом, на дрожащих ногах, поднялась и побрела обратно к мельнице. Но она всё равно ждала. Потому что Тигрис должна была прийти. Потому что иначе всё это — лес, река, Тринадцатый, побег, письмо, — всё это было зря. Люси Грей сбилась со счёта на восьмой день. Или на девятый. Она не была уверена. Сначала она считала: раз, два, три, четыре — загибала пальцы, делала пометки углём на каменной стене, как узники в старых книжках. Но потом уголь кончился, а пальцев перестало хватать, и она бросила это занятие. Какая разница, какой сегодня день, если завтра будет таким же, и послезавтра, и через неделю? Тигрис не пришла. Сначала она говорила себе: «Она задерживается. Дороги опасны. Патрули, проверки, поезда — всё это требует времени». Потом: «Она придёт завтра. Завтра обязательно». Потом: «Может быть, послезавтра». А потом она перестала говорить себе что-либо и просто сидела в углу мельницы, закутавшись в одеяло, от которого уже почти не пахло Тринадцатым — только пылью, плесенью и её собственным телом. Она похудела. Этого не должно было случиться — беременные на последних сроках обычно набирают вес, — но обстоятельства были далеки от нормальных, и её тело, измученное голодом, холодом и постоянным напряжением, сжигало последние запасы. Она стала похожа на собственную тень — только с огромным животом. Еда кончилась на пятый день — последний кусок хлеба она доела, запивая ледяной водой, и с тех пор жила на том, что могла найти вокруг. Коренья, которые она выкапывала из земли, обдирая пальцы в кровь. Молодые побеги крапивы, которые она жевала сырыми, потому что развести огонь было нечем, а дым мог привлечь патрули. Несколько сморщенных прошлогодних ягод, чудом уцелевших на кусте у ручья. Этого было недостаточно, катастрофически недостаточно, и её тело медленно, но неумолимо сдавало позиции. Сил почти не осталось. Она почти перестала спать по-настоящему — только проваливалась в короткое, лихорадочное забытьё, из которого её выдёргивал каждый шорох. Мыши. Ветер. Дождь, барабанящий по остаткам крыши. И каждый раз, просыпаясь, она первым делом смотрела на дверь — не стоит ли там фигура в тёмном плаще, не раздаются ли шаги. Но каждый раз там никого не было, только те же поля. Надежда умирала медленно.Проходили дни — пятый, шестой, седьмой, — и Тигрис не приходила, и Люси Грей перестала ждать. Может быть, письмо перехватили. Может быть, Тигрис передумала. Может быть, её схватили, или она заболела, или просто не смогла — в конце концов, добраться из Капитолия до восточной границы было почти невозможно для женщины без связей и денег. Люси Грей знала это. Она понимала это разумом, но разум плохо помогал, когда она одна сидела в разрушенной мельнице с огромным животом. Совсем одна. В третий раз за свою недолгую жизнь — после того как сожгли Кови, после того как Кориолан поднял винтовку. Теперь же у неё не было даже понимания, что делать дальше. Она начала готовиться к худшему. К тому, что рожать придётся здесь и одной. Она собрала в углу мельницы всё, что могло пригодиться: обрывки ткани от старого тряпья, флягу с водой, нож «С. К.», которым можно было перерезать пуповину, если дойдёт до этого. Она даже попыталась развести огонь — тёрла два камня друг о друга, пока пальцы не занемели, — но ничего не вышло. Без огня. Без горячей воды. Без нормальных условий вообще. Любые осложнения могли убить их обоих. Она знала статистику: доктор Прайс однажды сказала ей, что в Тринадцатом почти половина родов заканчивается неудачно. А Тринадцатый, при всей своей нищете, был оснащён лучше, чем заброшенная мельница у восточной границы.