ВСТРЕЧА

Капитолий. Кладбище в старом квартале. Через три дня после смерти Альбина. Хоронили Альбина в пасмурный вторник. Тигрис стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю. Он был простым, деревянным — у них не было денег на мрамор и бронзу, — но сработанным на совесть: доски подогнаны плотно, ручки отполированы, крышка закрыта. Альбин лежал там, внутри, в своём единственном приличном костюме — том самом, отцовском, в котором они венчались, — и его лицо под крышкой было спокойным. Тигрис знала это, потому что сама закрывала ему глаза. Она стояла, выпрямившись. Чёрное платье было ей велико: она одолжила его у Фабрисии, потому что своего траурного у неё не было, а то единственное тёмное, что нашлось в гардеробе, оказалось слишком домашним, слишком затрепанным для похорон. Рукава свисали ниже запястий, скрывая царапины на руках — те самые, которые она получила, когда ползла по обломкам. Волосы она собрала в тугой пучок, слишком тугой, так что кожа на висках натянулась и болела, но эта боль была почти приятной — она отвлекала. Лицо её превратилось в застывшую маску из пудры и усталости. Мышцы онемели — она так долго заставляла себя не плакать, что теперь, кажется, разучилась даже моргать. Внутри была не скорбь, а лишь пустота, как в заброшенной квартире. Народу было мало. Несколько соседей из старого квартала. Старый часовщик из лавки напротив, который когда-то учил Альбина чинить механизмы. Какая-то женщина, имени которой Тигрис не знала, — она пришла с букетиком сухих цветов, положила его на край могилы и ушла, не сказав ни слова. Бабушку привезли в кресле. Мадам Ба настояла на том, чтобы присутствовать, и никакие уговоры доктора не помогли. «Я не позволю, чтобы моего внучатого зятя хоронили без старшей в семье», — сказала она, и это было произнесено таким тоном, что никто не осмелился возражать. Теперь она сидела в кресле у самого края могилы, закутанная в старую шубу, которую не надевала со времён войны, и смотрела на гроб с тем особым выражением, которое бывает у очень старых людей на похоронах: не скорбь, а скорее мрачное удовлетворение — «я пережила ещё одного». Но когда она переводила взгляд на Тигрис, в её глазах появлялось что-то другое — беспокойство. За неё. За ребёнка. За будущее, которое теперь висело на волоске. Кориолан стоял по правую руку от Тигрис, прямой, как штык. Чёрное пальто, застёгнутое на все пуговицы, несмотря на то что воротник протёрся. Белый шарф, единственная деталь, которая напоминала о достатке. Светлые волосы зачёсаны назад и схвачены морозцем — было холодно, и иней оседал на висках. Он смотрел прямо перед собой, на гроб, и лицо его было спокойным, почти церемониальным. Но она знала его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в челюсти — он сжимал зубы, и желваки ходили под кожей. Священник — старый, с дрожащим голосом — читал молитву. Слова плыли над кладбищем, пустые и ничего не значащие. «Прах к праху, земля к земле». Тигрис не слушала. Она смотрела на гроб и думала о том, как Альбин в их первую ночь сказал: «Я ничего не требую. Мы просто помогаем друг другу». Когда гроб опустили на дно и первые комья земли ударились о деревянную крышку, Тигрис вздрогнула. Это был единственный признак того, что она вообще что-то чувствовала. После церемонии все начали расходиться. Соседи подходили, бормотали соболезнования, жали руки — она принимала их машинально, не вникая в слова. Бабушку увезли первой — холод и ветер были для неё слишком опасны. Она успела взять Тигрис за руку напоследок: — Держись, девочка. Мы — Сноу. Мы выживаем. И Тигрис кивнула, хотя в этот момент не чувствовала себя Сноу. Она вообще не чувствовала себя кем-то. На кладбище остались только двое: она и Кориолан. Могильщики уже закончили свою работу и ушли, оставив после себя горку свежей земли, деревянный крест с именем и запах сырой глины. Тигрис стояла и смотрела на этот крест. Альбин Виккерс. Дата рождения — дата смерти. Двадцать шесть лет. И всё это теперь помещалось на одной табличке. Кориолан не уходил. Он стоял рядом, чуть позади, и молчал. Ветер трепал его шарф, бросал на лицо колючую ледяную крошку, но он не двигался. Тигрис повернулась к нему и вдруг, без предупреждения, без слов, уткнулась лбом в его плечо. Он замер. Она почувствовала, как напряглись его мышцы, но он не отстранился. Его руки остались вдоль тела — он не обнял её, не погладил по спине, не сказал ни слова утешения. Но он и не отошёл. Просто стоял и позволял ей прижиматься к его пальто, пахнущему холодом и дорогой, и его молчание было лучшим, что он мог ей дать. Так они простояли несколько минут, пока морось не превратилась в снег — мелкий, колючий, декабрьский. А потом он сказал тихо, почти в самое ухо: — Пойдём домой. Она кивнула, отстранилась и пошла за ним. Они шли через пустое кладбище, мимо покосившихся надгробий и голых деревьев, и их шаги хрустели по мёрзлой земле. Тигрис не оглядывалась. Она знала, что Альбин остался там, под землёй, и что теперь у неё нет права на ошибку.                                                      *** Тигрис начала делать живот через неделю после того, как объявила семье о своей беременности. Это было логично — она была швеёй, и лучший способ создать иллюзию заключался в том, чтобы использовать свои навыки. Она работала по ночам, когда Фабрисия уходила домой. При тусклом свете лампы она кроила и сшивала плотную ткань, набивала её овечьей шерстью, которую стащила из кладовой ателье, и создавала накладку, которая крепилась к телу с помощью системы лямок и крючков — так же, как крепился бы корсет. Только этот корсет был не для того, чтобы утягивать, а для того, чтобы создавать объём. Она работала над ним три ночи. На четвёртую она надела готовую накладку, отошла к зеркалу и замерла. Из отражения на неё смотрела беременная женщина. Живот под тканью платья выглядел абсолютно естественно — она даже сама на мгновение поверила. Провела ладонью по выпуклости и почувствовала только тепло собственного тела и мягкость овечьей шерсти. Никакого движения внутри. Никакой жизни. Только иллюзия. Она носила накладку постоянно. Спала с ней, ела с ней, ходила на работу с ней, и никто — ни Фабрисия, ни бабушка, ни Кориолан — не заметил подвоха. Она научилась двигаться так, как двигаются беременные: чуть медленнее, чуть осторожнее, с лёгким прогибом в пояснице. Она даже ловила себя на том, что иногда машинально кладёт ладонь на фальшивый живот, и этот жест, который поначалу был частью спектакля, постепенно стал почти естественным. Иногда, просыпаясь среди ночи, она забывала, что живот ненастоящий, и первые несколько секунд лежала, прислушиваясь, — но тишина внутри напоминала ей правду. Кориолан к её «беременности» отнёсся никак. Ни вопросов, ни заботы, ни даже раздражения. Тигрис не могла понять, что это: брезгливость, равнодушие или что-то третье, чему она не могла подобрать названия. Может быть, он просто не знал, как относиться к ребёнку, — человеку, который никогда не испытывал нежности ни к кому, кроме, возможно, неё самой, трудно было представить себя в роли дяди. Бабушка, напротив, расцвела. Это было странно и почти пугающе — наблюдать, как женщина, которая ещё месяц назад лежала на смертном одре и с трудом дышала, вдруг начала оживать. Её здоровье всё ещё было хрупким, сердце работало на пределе, и любой доктор сказал бы, что это временное улучшение, а не исцеление. Но мадам Ба чувствовала себя лучше — настолько, что начала вставать с постели и даже выходить в гостиную к ужину. Она опиралась на трость и на руку сиделки, но двигалась сама, и в её выцветших глазах снова горел тот фамильный огонь, который Тигрис помнила с детства. Врач, посещавший её раз в неделю, лишь качал головой и говорил то, что говорят в таких случаях: «Это надежда. Иногда надежда делает то, чего не могут лекарства». Надежда. Вот что держало бабушку на этом свете. Мысль о правнуке или правнучке — о продолжении рода Сноу, которое теперь зависело не только от Кориолана, но и от Тигрис. И Тигрис, глядя на неё, чувствовала укол вины каждый раз, когда прижимала ладонь к фальшивому животу, но продолжала играть свою роль. Потому что отступать было некуда. В середине марта Тигрис начала готовить почву для поездки. Нужна была причина — веская, профессиональная, не вызывающая вопросов. И Фабрисия, сама того не подозревая, предоставила её. — Арахна Крейн, — сказала модистка однажды, листая заказы, и вздохнула с тем особым выражением, которое появлялось у неё при упоминании самых капризных и самых богатых клиенток. — Слышала о такой? Её семья владеет сетью отелей — по всему Панему, между прочим: в Десятом дистрикте, в Восьмом, даже в Шестом. Денег куры не клюют. Так вот, ей нужно платье. Не на свадьбу — она пока не замужем и, кажется, не торопится. Просто для выхода. Но такое, какого ещё ни у кого не было. Она хочет шёлк из Восьмого — самый редкий, переливающийся, с эффектом хамелеона. Меняет цвет в зависимости от освещения. Говорит, что там есть мастерская, которая производит такое.  Тигрис подняла голову от шитья. Восьмой дистрикт. Текстильный центр Панема, граничащий с Двенадцатым. И у семьи Арахны там отель. — Я могу съездить, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как будто это было самое обычное предложение в мире. — Всё равно я сейчас не могу работать в полную силу из-за... — она коснулась живота, — ...положения. А так я буду полезна. Заодно остановлюсь в отеле — раз у них там связи, можно будет договориться о хороших условиях. Фабрисия нахмурилась. — В твоём положении? Не опасно ли? — Восьмой дистрикт — один из самых безопасных. Там нет шахт, нет тяжёлой промышленности. Только текстиль. А мне полезно сменить обстановку — доктор говорил, что свежий воздух и отсутствие городской суеты хорошо сказываются на беременности. Фабрисия поджала губы, но спорить не стала. У неё не было других свободных помощниц, а Тигрис действительно разбиралась в тканях лучше всех в ателье. Через несколько дней всё было улажено: поездка в Восьмой дистрикт, официальное поручение от ателье Уоткот, оплаченные расходы. Идеальное прикрытие. Кориолан узнал за неделю до её отъезда. Она сказала ему за ужином, как будто между делом, и он отложил вилку. Его лицо не изменилось, но пальцы замерли на скатерти — единственный признак того, что он не ожидал. — Восьмой дистрикт, — повторил он. — Зачем? — За шёлком, Арахна Крейн хочет уникальное платье. Фабрисия попросила меня съездить и договориться о поставке ткани. Я единственная, кто разбирается в этом достаточно хорошо. — Ты беременна. — Я знаю. Но это не болезнь. Я могу ездить. Он долго молчал. Потом пожал плечами, взял вилку и вернулся к еде. — Если ты хочешь — поезжай. Спорить с беременными бесполезно. У меня и без того дел по горло. Это было всё. Никаких возражений, никаких запретов. Одиннадцатые Игры были на носу — через пару месяцев, и подготовка шла полным ходом. Он пропадал в Университете, писал какие-то документы, и у него просто не было времени на то, чтобы вникать в передвижения кузины. Тигрис была благодарна ему за это больше, чем он мог предположить. За три дня до отправления Капитолий захлестнула волна беспорядков. Всё началось в Шестибугорье — старом промышленном районе, где рабочие вышли на стихийную забастовку из-за задержек продовольственных пайков. Кто-то бросил камень в патруль, кто-то поджёг склад, и за сутки волнения перекинулись на соседние кварталы. Миротворцы перекрыли выезды из города, ввели комендантский час, и все поезда были отменены на неопределённый срок. Тигрис получила уведомление от транспортной компании за подписью какого-то чиновника, которого она никогда не видела: «В связи с временными ограничениями на передвижение...» — стандартная формулировка. Она просидела дома одиннадцать дней. Они тянулись бесконечно. Тигрис сходила с ума от неизвестности, от невозможности что-то сделать, от мысли, что Люси Грей, возможно, уже на мельнице. Что если Тигрис не приедет вовремя — или не приедет вообще, — всё было зря. Письмо, Саймон, её унижение в подвале, смерть Альбина. Всё. Она не подавала виду. Она продолжала носить накладной живот, продолжала улыбаться бабушке, продолжала отвечать на вопросы Кориолана о том, когда же наконец возобновится движение поездов. Она держала лицо. Восстание подавили. Поезда снова пошли. И через одиннадцать дней задержки Тигрис села в вагон, прижимая к груди дорожную сумку, в которой, среди образцов шёлка и записной книжки Фабрисии, лежала сложенная карта дистриктов, взятая из публичной библиотеки Капитолия за день до отъезда. Старая, довоенная, с выцветшими чернилами и обтрёпанными краями. Она нашла её в отделе исторических документов — то, что не оцифровали и не выбросили, потому что никому не было дела до старых карт. На ней были отмечены не только крупные города, но и маленькие поселения, мельницы, переправы. И одна старая мельница у восточной границы. Вагон почти всю дорогу оставался пустым. Где-то в начале пути проводница заглянула проверить билет, и после этого Тигрис не видела никого несколько часов подряд. Внутри было холодно. От окон тянуло сыростью и металлом. Лампа под потолком иногда мигала на поворотах, и тогда отражение Тигрис на стекле на секунду исчезало, растворяясь в темноте за окном. Она сидела одна, положив сумку рядом, иногда поезд дёргался так резко, что дребезжали стаканы в металлических подстаканниках. Один раз сверху посыпалась белая пыль, похожая на старую штукатурку. За окном медленно тянулись поля, редкие огни станций и голые деревья. Тигрис смотрела в окно и думала о том, ждёт ли её там кто-то. Или она едет напрасно. Или Люси Грей не смогла выбраться из Тринадцатого. Или она вообще не получала письма. Или...  На одной из коротких остановок Тигрис заметила на платформе мальчика в слишком большом пальто. Он стоял у самого края, переминаясь с ноги на ногу и всматриваясь в окна вагонов так внимательно, будто ждал, что кто-то вот-вот выйдет. Но двери закрылись, проводница свистнула, поезд снова тронулся, и мальчик так и остался стоять один посреди пустой платформы. В Восьмом её встретили. На станции ждала женщина из отеля, пожилая, с добрым лицом. Она представилась как хозяйка гостиницы, где останавливались все приезжие, и помогла донести сумку до старого, но чистого здания на окраине города. Восьмой дистрикт был не похож на Капитолий. Здесь не было кричащей роскоши. Здесь пахло текстилем — красителями, отбеливателями, горячей водой из красильных цехов. Улицы были узкими, но чистыми, и люди смотрели на неё без враждебности, но и без особого интереса: приезжая из Капитолия по делам текстиля, ничего необычного. Вечером, когда хозяйка ушла, Тигрис разложила на кровати карту. Старая мельница была отмечена крошечным значком — не названием, а просто символом, обозначавшим водяную мельницу. Она находилась примерно в часе ходьбы от города, у восточной границы, где кончались хлопковые поля и начинались леса. Тигрис запомнила маршрут, сложила карту и стала ждать темноты. Она вышла, когда город уснул. Накинула тёмный плащ с капюшоном, взяла с собой флягу с водой, немного еды, которую захватила из отеля. Она кралась через задние дворы, обходя патрули, которых здесь, в безопасном Восьмом, почти не было, и вскоре вышла за пределы города. Небо было слишком чистым — Тигрис казалось, что она стоит на ладони, и любой патруль с вышки увидит её за милю. Звёзды кололи глаза своим блеском, но не давали достаточно света, чтобы видеть хоть что то под ногами. Она шла через поля, путаясь в полах плаща, спотыкаясь о кочки, но не останавливаясь. В голове крутилась одна мысль: «Только бы она была там. Только бы она дождалась». Тигрис не знала, что будет делать, если мельница окажется пуста. Вернётся в отель? Притворится, что ничего не было? Или останется ждать — ещё день, ещё два, ещё столько, сколько потребуется? Мельница показалась на горизонте, когда луна уже стояла высоко. Она была именно такой, какой Тигрис её представляла: старой, полуразрушенной, с покосившейся крышей и остановившимися лопастями. В лунном свете она казалась не реальной, а нарисованной — как иллюстрация к мрачной сказке. Тигрис замедлила шаг. Ей вдруг стало страшно — не того, что она найдёт внутри, а того, что не найдёт. Она подошла к двери, вернее, к тому, что от неё осталось, и остановилась на пороге. В углу, на куче тряпья, кто-то лежал. Тигрис сделала шаг вперёд. Половица скрипнула. И фигура резко дёрнулась. Одеяло слетело в сторону почти мгновенно — быстрее, чем Тигрис успела понять, что происходит. В темноте блеснуло лезвие. Небольшой нож, ржавый у рукояти, но достаточно острый. Женщина вскочила, прижимаясь спиной к стене, и выставила нож перед собой обеими руками. — Не подходи, — хрипло сказала она. Голос был сорванный, но в нём всё ещё слышалось что-то певучее — остаток той самой интонации, с которой когда-то звучали её песни. Лунный свет упал ей на лицо. Осунувшееся, бледное, с потрескавшимися губами и тёмными кругами под глазами. Волосы спутались в колтуны, одеяло висело на плечах, как плащ. Но глаза оставались прежними — настороженными, живыми, слишком внимательными. Тигрис медленно подняла руки, показывая, что у неё ничего нет. — Люси Грей… Нож дёрнулся выше. — Кто тебя послал? — Никто, — тихо сказала она. — Это я. Тигрис. Люси Грей не ответила сразу. Смотрела долго, тяжело, будто перебирала в памяти чужое лицо по кускам. Потом её взгляд остановился на светлых волосах Тигрис, и что-то в её лице дрогнуло. — Сноу?.. Это прозвучало почти как ругательство. — Да, — призналась Тигрис. — Но не за этим я пришла. Несколько секунд слышался только ветер в дырявой крыше. Потом рука с ножом медленно опустилась. Не до конца — Люси Грей всё ещё держала лезвие наготове. — Ты опоздала, — сказала она с кривой усмешкой, и в этой усмешке вдруг на мгновение мелькнула прежняя Люси Грей — сценическая, колкая, живая. — Я уже начала думать, что помру здесь раньше, чем кто-нибудь найдёт дорогу к этой чёртовой мельнице.