ДЕНЬ ИКС

Старая мельница у восточной границы. Ночь. Сначала Люси Грей подумала, что это снова ложная тревога. В последние недели её тело то и дело обманывало её: живот напрягался, каменел, появлялась тупая, тянущая боль внизу, — и каждый раз она замирала, прислушивалась, ждала продолжения. Но продолжения не следовало. Боль уходила, живот расслаблялся, и она выдыхала, понимая, что время ещё не пришло. Каждый раз ей казалось: вот сейчас начнётся. Организм тренировался, готовился к главной работе в своей жизни, но пока не решался. Доктор Прайс часто говорила: «Ложные схватки», — это звучало почти насмешливо, потому что боль была настоящей. В этот раз всё начиналось так же. Лёгкое, едва заметное подтягивание где-то внизу живота, которое она списала на усталость после долгих дней голода и ожидания. Потом ещё одно, через полчаса. Потом ещё, через двадцать минут. Тигрис, сидевшая у стены напротив и поившая её водой из фляги, заметила, как она вдруг замерла, прижав ладонь к животу. — Что? — спросила она, и голос её напрягся. — Ничего, — ответила Люси Грей. — Просто... тянет слегка, уже было такое. Пройдёт. Но не прошло. Схватки становились всё чаще, всё ощутимее, и в какой-то момент она поняла: это не ложные. Это настоящее. А потом отошли воды. Это произошло резко, без предупреждения: тёплый поток хлынул по внутренней стороне бёдер, промочил остатки её платья, растёкся по каменному полу. Она смотрела на лужу у своих ног и не могла поверить. Здесь. Сейчас. В этой разрушенной мельнице, в двадцати шагах от границы, где в любой момент могли появиться миротворцы. С женщиной, которую она видела первый раз в жизни. Без врача, без лекарств, без горячей воды, без всего. Тигрис опустилась на колени рядом с ней. Её лицо — бледное, осунувшееся — выражало страх, который она пыталась скрыть за практическими действиями. — Я не врач, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я швея. Я ничего не знаю про роды, только то, что читала в книгах, и этого недостаточно. Но больше никого нет. Ты понимаешь? Только я. Ты доверяешь мне? Люси Грей подняла на неё глаза. Её зрачки были расширены от животного ужаса, на лбу блестела испарина. Она дышала мелко и часто, как загнанная собака, но заставила себя кивнуть. — Доверяю, — сказала она. — Больше некому. Тигрис выдохнула и сжала её руку. — Тогда жди. Мне нужно кое-что принести. Я схожу в отель и вернусь. Быстро, насколько смогу. Ты продержишься? — Продержусь. Тигрис не помнила дорогу до отеля. Только обжигающий легкие воздух и удары сердца в ушах. Она влетела в свою комнату, сметая всё со стола, и лихорадочно запихивала в сумку полотенца, она хватала все, что могло пригодиться. Когда она вернулась на мельницу, Люси Грей лежала на боку, прижав колени к животу, и дышала часто и неглубоко. Её лицо было бледным, как мел, на лбу выступила испарина. Но она была в сознании. Я здесь, — Тигрис с грохотом опустила вещи. Руки тряслись. — У нас есть вода. И чистые…более-менее чистые полотенца. — Давай, вставай. Тигрис рывком подняла её на ноги. В голове всплывали обрывки схем из той библиотечной книги: вертикальные роды, движение... "Ходи, Люси, пожалуйста, не смей садиться", — шептала она, наваливаясь на неё всем весом, чтобы та не сползла по стене. Гравитация помогала. Они ходили кругами по пыльному полу, и Тигрис держала Люси Грей под локоть, а та сжимала её пальцы при каждой схватке — молча, без крика, только зубы стискивала так, что желваки выступали на скулах. Прошло три часа. Или четыре — Тигрис потеряла счёт минутам где-то после второго часа, когда схватки стали накатывать одна за другой почти без промежутков.  — Кажется... кажется пора. Она помогла ей лечь. Постелила на пол одеяло, сверху — полотенце, второе полотенце скрутила и подложила ей под голову, развела её колени в стороны — худые, дрожащие ноги, покрытые испариной, — и опустилась между ними. Платье Люси Грей было уже разорвано до пояса, и Тигрис видела всё: раскрывающееся, набухающее, истекающее кровью и слизью лоно, из которого медленно, толчками, показывалась тёмная макушка. — Тужься, — скомандовала она, и её голос прозвучал жёстче, чем она хотела. — Сильно. Как можешь. Сейчас. Люси Грей закричала — не сдавленно, не сквозь зубы, а в полный голос, который разнёсся по пустой мельнице, отразился от каменных стен, улетел в дырявую крышу, и Тигрис увидела, как головка вышла. Маленькая, покрытая тёмными, слипшимися волосами, сморщенная, с закрытыми глазами и сплющенным от давления носом. Она замерла на полпути — плечи застряли, — и Тигрис поняла: нужно помочь. Рискованно. Она не врач, не акушерка, у неё нет щипцов, нет вакуума, нет ничего, кроме пальцев, ножниц и молитвы. Но выбора не было. — Ещё раз, — сказала она и положила ладони на головку. — Я помогу. Тужься изо всех сил, Люси. Слышишь? Изо всех. Люси Грей закричала снова, и её тело выгнулось дугой. Тигрис осторожно потянула, повернула, высвободила одно плечико, потом второе, и вдруг — быстро, неудержимо, как рыба выскальзывает из рук, — ребёнок вышел. Весь, целиком, и упал в её ладони. Скользкий, горячий, мокрый, покрытый белой первородной смазкой и кровью. С пуповиной, пульсирующей синевато-серой змеёй, которая всё ещё связывала его с матерью. Тигрис подняла его — девочку — и на мгновение замерла. Она была крошечной. Слишком крошечной. Гораздо меньше, чем должна была быть, и это было понятно даже ей, не имевшей медицинского образования. Ручки и ножки тонкие, как прутики, пальчики с идеальными, почти прозрачными ноготками, рёбрышки, проступающие под кожей, — она казалась голодной ещё до того, как сделала первый вдох.  Слипшийся на макушке светлый пушок. Глаза, мутные и бессмысленные, как у всех младенцев, приоткрылись лишь на секунду, но Тигрис вдруг стало не по себе. В этих смазанных, крошечных чертах уже угадывалось что-то до тошноты знакомое. Тигрис видела, как расширяется и сжимается её грудная клетка, и в следующий миг девочка открыла рот и закричала. Этот крик был резким, требовательным, громким — не слабый писк, а настоящий, полнозвучный вопль, который заполнил мельницу и эхом отразился от каменных стен. Голос певчей птицы, унаследованный от матери.  Тигрис улыбнулась — впервые за эту бесконечную ночь, — и быстро, как умела, перевязала пуповину ниткой в двух местах, туго, узлами, которые не развяжутся. Достала ножницы — крошечные, хирургической заточки, из своего дорожного набора. Примерилась. Пуповина была плотной, скользкой, она уже не пульсировала, но на мгновение ей стало страшно резать живое. Но она заставила себя, сжала рукоятки — лезвия сомкнулись с тихим, влажным звуком. Кровь брызнула на пальцы, тёплая, липкая. Она быстро зажала конец чистой тряпицей, которую приготовила заранее, и зафиксировала его второй ниткой, туго, крепко, как завязывала узлы на корсажах. Потом она взяла чистое полотенце, обтёрла девочку — осторожно, промокая, а не растирая, как учила та самая книга, — и завернула её во второй кусок ткани, сухой и мягкий. — Господи, — выдохнула она, глядя на это крошечное личико. А потом сказала, и голос её надломился: — Девочка. У тебя девочка. Люси Грей открыла глаза. Она была бледна, как бумага, губы потрескались, дыхание было поверхностным и частым. Но она протянула руки — дрожащие, почти невесомые, — и Тигрис положила малышку ей на грудь. Люси Грей прижала её к себе и улыбнулась — устало, почти невесомо, но так, будто в этой улыбке была вся любовь, которую она не успела отдать. — Иви, — прошептала она. — Второе имя — Иви. Как у бабушки. Как та трава, что первой зеленеет по весне и последней жухнет осенью. А первое... первое имя... — она замолчала, смотрела на девочку с какой-то горькой нежностью, и Тигрис видела, как её глаза изучают крошечные черты: светлый пушок на макушке, — точёный носик, крошечный рот, который всё ещё кривился в поисках груди. Она провела пальцем по высокому лбу младенца — такому похожему на тот, что она видела в Капитолии. А потом ребенок закричал, и этот звук перекрыл всё. — Но голос, — прошептала Люси Грей, и слабая улыбка тронула её губы. — Слышала, как она закричала? Это мой голос. Голос Кови. Певчий.  — Твой, — подтвердила Тигрис. — Абсолютно твой. Люси Грей прикрыла глаза, прижимая дочь к груди, Тигрис потянулась поправить одеяло и замерла. Её пальцы были липкими. Темно-красное пятно уже расползлось от бедер Люси Грей до самого края полотенца, впитываясь в каменную пыль. Кровь. Слишком много. Яркая. Артериальная. Матка не сокращалась. Тигрис снова опустилась на колени, отодвинула край полотенца и увидела то, чего боялась: кровь не просто текла — она вытекала толчками, вместе с последними сокращениями матки, которая, видимо, не могла закрыться сама. — Люси, — позвала она. — Люси, ты меня слышишь? Скажи, что чувствуешь. Где болит? Люси Грей открыла глаза — медленно, с трудом, будто веки весили по пуду каждая. — Ничего не болит, — сказала она тихо. — Я просто устала. Очень. И холодно. Можно мне ещё одеяло? И воды. Пить хочется. Тигрис дала ей воды — приподняла голову, поднесла флягу к губам, и Люси Грей сделала несколько глотков, но большая часть пролилась на подбородок и шею. Она укрыла её вторым полотенцем, хотя знала, что это не согреет, — кровопотеря охлаждает изнутри, и никакая ткань не удержит уходящее тепло. Потом она попыталась сделать хоть что-то: массировать живот, прижать, стимулировать, — но Люси Грей даже не реагировала на прикосновения. Она просто лежала, держа дочь на груди, и смотрела в потолок. — Тигрис, — тихо позвала Люси Грей, и Тигрис склонилась ближе. — Обещай мне. Что ты позаботишься о ней. Что ты не дашь ей узнать... всё это. Всю эту жестокость. Всё, что я видела. Обещай, что она вырастет вдали от всего этого. — Обещаю, — сказала Тигрис, и голос её дрогнул. — Я обещаю. Она будет моей дочерью. Я никому не скажу. Взгляд Люси Грей стал стеклянным, уставившись куда-то сквозь дыры в крыше. Её пальцы, всё ещё слабо сжимавшие запястье Тигрис, медленно расслабились и соскользнули на одеяло. На её груди все еще лежала дочь, уткнувшись личиком в материнскую кожу. Тигрис поняла, что грудь больше не поднимается, она смотрела на неё, не веря, считала секунды — раз, два, три, десять, — ждала, что вот сейчас, сейчас она вдохнёт снова. Но она не вдохнула. Ветер гудел в пустых окнах. Где-то далеко было слышно гул ночных сов. Тигрис просидела над телом Люси Грей до тех пор, пока небо за окнами мельницы не начало сереть, а звёзды — бледнеть и гаснуть одна за другой. Она не двигалась, не говорила, только держала холодную руку в своей, уже не надеясь на ответное пожатие. Ребёнок спал рядом, завёрнутый в полотенце, и его дыхание было ровным, тихим, как шёпот. Когда первая полоска света пробилась сквозь дыры в крыше, она заставила себя встать. Ноги затекли, спина ныла, руки были в засохшей крови — ни умыться, ни переодеться она не успела и не могла. Нужно было управиться до рассвета, до того, как на полях появятся рабочие. Ночь ещё держалась над полями, но уже чувствовался её конец. Воздух был холодным и влажным, трава — мокрой от росы, и луна, висевшая низко над горизонтом, уже теряла свою яркость.  Тело оказалось тяжелым. Совсем не «невесомым», как пишут в книгах. Тигрис волокла ее к выходу, задыхаясь, чувствуя, как полы ее собственного платья тяжелеют от чужой крови. За мельницей, на склоне холма, где земля была мягче и не была каменистой. Инструмента не было — она использовала обломок старой доски и собственные пальцы, раздирая ногти о сухую почву и камни. Когда яма стала достаточно глубокой, Тигрис столкнула ее туда. Не было никаких молитв. Был только хруст веток и глухой звук падения тела на дно. — Я не отдам ее ему, — прохрипела Тигрис, засыпая землю горстями. — Слышишь? Никогда. Она втаптывала землю ногами, пока та не сравнялась с травой, а потом набросала сверху соломы. Спина ныла так, будто в нее вбили гвоздь. Она осела прямо в выкопанную землю. Воздух застрял в горле, вырываясь сухими, рваными хрипами. Лицо стянуло от грязи и слез, но у нее не было сил даже поднять тяжелые руки, чтобы их вытереть. Она рыдала, по-настоящему, содрогаясь всем телом. — Я воспитаю её, — сказала она наконец, когда слёзы кончились. — Твою Иви. Она будет моей дочерью. Я назову её так, как ты хотела. И я выполню всё, что обещала. Она будет петь. Она будет счастлива. Она засыпала могилу — медленно, горсть за горстью, — пока земля не сравнялась с краями. Принесла несколько камней, выложила сверху, чтобы животные не потревожили. Когда всё было кончено, она поднялась, отряхнула руки от земли и пошла обратно в мельницу, где в углу, закутанная в полотенце, спала малышка.  В голове не крутилось ни одной мысли, она была слишком уставшей, чтобы думать о завтрашнем дне, о миротворцах или о Сноу. Сейчас хотелось только одного — лечь на этот грязный пол и закрыть глаза. Утро в Восьмом дистрикте пахло холодом. Тигрис шла по обочине, ей повезло: улицы ещё были пусты, рабочие только начинали собираться на смену, и никто не заметил женщину. Сверток у груди завозился. — Тише, — выдохнула она. Голос был чужим, сорванным. Она пробралась через служебный вход, который предусмотрительно оставила незапертым перед уходом. В коридоре скрипнула дверь. Хозяйка при виде Тигрис она выронила полотенце. — Госпожа Виккерс? Вы... вы вся в... Тигрис не дала ей договорить. Она расправила плечи, чувствуя, как засохшая кровь на корсаже стягивает кожу. Сейчас решится всё: либо она убедительна, либо их обеих расстреляют у ближайшей стены. — Помогите мне, — чеканя каждое слово, произнесла Тигрис. — У меня схватки начались ночью. Я не хотела паники. Она приоткрыла край полотенца.  Хозяйка ахнула, глядя на младенца. — Родили? Сами? Но как же... а врач? — Времени не было, все случилось так внезапно. — Тигрис сделала шаг вперед, глядя женщине прямо в глаза. Она смотрела так, будто не спала несколько суток. — Не могли бы вы прислать кого-то — доктора, или хотя бы женщину, которая разбирается в младенцах, — я была бы благодарна. Нужно проверить, всё ли в порядке. Хозяйка быстро закивала, пятясь.  — Конечно-конечно, я сейчас же пошлю за доктором. И принесу горячей воды, и чистое бельё. Лежите, отдыхайте. Ни о чём не беспокойтесь. Она вышла и тихо закрыла дверь за собой. Тигрис подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела сумасшедшая с запавшими глазами и окровавленным лицом. Она подошла к умывальнику, налила воды в таз, сбросила одежду на пол и начала мыться. Вода быстро стала розовой, потом бурой, и ей пришлось сменить её трижды, прежде чем кожа стала чистой. Она тёрла руки жёсткой мочалкой, пока они не покраснели, но всё равно чувствовала — кровь осталась. Не на коже — глубже. Там, где её уже не смыть. Она надела чистое платье — простое, серое, которое взяла с собой для дневных встреч с поставщиками. Волосы собрала в пучок. Она подошла к кровати, села рядом с девочкой и стала ждать. Теперь она Тигрис Виккерс — мать.