Часть 1

Жара. Густая, вязкая, почти осязаемая — она струилась над асфальтом, искажая очертания далёких фонарей, заставляя воздух дрожать и плавиться, словно само пространство здесь было нестабильным, готовым в любой момент разорваться, выплеснув наружу нечто чуждое и опасное. В такие вечера даже обычные люди, те, кто никогда в жизни не видел проклятий и не ощущал давления чужой концентрированной ненависти, вдруг начинали вести себя странно: ускоренный шаг, нервные взгляды через плечо, беспричинное желание поскорее покинуть многолюдную улицу и спрятаться в душной, но такой привычной безопасности собственной квартиры. Я чувствовал это особенно остро. Толпа фестиваля духов, Мацури, плыла вокруг меня, словно река, разделяясь перед моим телом и вновь смыкаясь за спиной. Бесконечность работала исправно, создавая тот самый барьер, что отталкивал любое нежелательное прикосновение — капли пота, случайные тычки локтями, липкие пальцы детей, сжимающих сладкую вату. Я шёл сквозь это людское море, оставаясь абсолютно сухим, абсолютно нетронутым. Абсолютно одиноким. Фонарики, красные, оранжевые, золотые, свисали с натянутых между палатками верёвок, рисуя на лицах прохожих причудливые маски. Их свет дробился, отражаясь от лакированного дерева масок кицунэ и тэнгу, разложенных на прилавках, от блестящих шаров для ловли золотых рыбок, от влажных после недавнего дождя листьев сакуры, что росли вдоль главной аллеи. Запахи… Боже, эти запахи! Жареное тесто такояки, смешанное с острым соусом и стружкой тунца; сладкий, приторный аромат карамелизированных яблок; дым от углей, на которых шипели шашлычки якитори; и лёгкий, почти неуловимый запах ладана, доносящийся от переносного синтоистского алтаря, установленного в самом сердце ярмарки. Всё это должно было бы раздражать — меня, привыкшего к стерильной чистоте магического колледжа и к холодной, геометрической логике проклятой энергии. Но нет. В этом хаосе звуков, красок и ароматов была своя, особая, пьянящая прелесть. Жизнь, кипящая через край, полная радости и сиюминутных желаний. Такая хрупкая. Такая беззащитная. Именно поэтому я и был здесь. Иджичи, как всегда, звонил с самого утра, его голос в трубке дрожал от плохо скрываемого страха и почтения. «Годжо-сан, прошу прощения за беспокойство… В районе Кита-Синдзи в ходе фестиваля духов зафиксированы аномалии. За последние три дня пропало семь человек. Все исчезли в одном и том же секторе ярмарки — возле аттракционов с будками поцелуев и комнатой кривых зеркал. Наши «окна» не могут обнаружить источник. Следов проклятой энергии… почти нет». Почти. Это слово меня и заинтересовало. Обычно, когда «окна» докладывают об отсутствии следов, это означает одно из двух: либо проклятие настолько слабое, что его эманации теряются в общем шуме человеческих эмоций, либо… оно настолько сильное и умное, что умеет скрывать свою природу. А пропажа семи человек за три дня на ограниченной территории не вязалась с первым вариантом. Я неспешно брёл по центральной аллее, засунув руки в карманы брюк. Мой костюм — тёмно-синий, почти чёрный, с высоким стоячим воротником, который я так любил — привычно облегал тело, даря ощущение собранности и готовности. На глазах — чёрная повязка, скрывающая мои Шесть Глаз. Не то чтобы я стеснялся их, вовсе нет. Просто, во-первых, постоянный поток визуальной информации, который они обрушивали на мой мозг, был утомителен даже для меня, особенно в таком людном месте, где каждая эмоция, каждый всплеск проклятой энергии, каждый атом пространства пытались пробиться в моё сознание. А во-вторых… в повязке было что-то стильное, не находите? Загадочный красавчик, который видит всё, даже не глядя. Людям это нравится. Я усмехнулся собственным мыслям. Никто не обращал на меня внимания. Ну, почти никто. Какая-то девушка в ярко-розовом юкате, проходя мимо со своей подругой, бросила на меня быстрый, заинтересованный взгляд, но, наткнувшись на мою лёгкую улыбку и чёрную повязку, тут же смущённо отвернулась. Да, быть самым сильным — это не только бремя, но и… определённые привилегии. Я привык к вниманию, как привыкают к шуму дождя за окном. Оно есть, но ты его не замечаешь. Я приближался к нужному сектору. Атмосфера начала меняться. Яркие, кричащие вывески игровых палаток сменились более тусклыми, словно приглушёнными. Гирлянды здесь висели реже, их лампочки были выкрашены в глубокий фиолетовый и мрачно-красный. Музыка — весёлые, ритмичные мелодии из динамиков — стала тише, уступая место странному, давящему гулу, похожему на низкую частоту, которую не слышишь ушами, но ощущаешь кожей. Вот и они. Будки поцелуев. Четыре или пять небольших, выкрашенных в облупившуюся красную краску строений, с тяжёлыми бархатными шторами вместо дверей. Рядом, чуть поодаль, возвышался павильон с кривыми зеркалами — большое здание из гофрированного железа, разрисованное кричащими, гротескными фигурами. Людей здесь почти не было. Лишь парочка подростков неуверенно топталась у входа в зеркальный лабиринт, да какой-то пьяный мужчина, пошатываясь, брёл прочь от будок, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Я остановился. Сделал глубокий вдох, позволяя прохладе Бесконечности наполнить лёгкие. Жара, которая изводила всех вокруг, для меня была не более чем абстрактным понятием. Я мог бы стоять в самом сердце пустыни и не проронить ни капли пота, пока моя техника активна. Удобно, правда? Я медленно снял повязку. Мир взорвался красками. Нет, не так. Он не взорвался. Он раскрылся, словно бутон самого сложного и прекрасного цветка, который вы когда-либо видели. Шесть Глаз — это не просто зрение. Это понимание сути вещей. Я видел не только проклятую энергию, которая тонкими, едва заметными струйками вилась вокруг павильона с зеркалами, словно дым от сырых дров. Я видел тепло, исходящее от тел людей, видел мельчайшие частицы пыли, танцующие в свете фонарей, видел структуру дерева, из которого были сбиты будки, и ржавчину, разъедающую металлические крепления. Я видел пространство между атомами. Я видел всё. И именно это «всё» заставило меня нахмуриться. Вокруг будок поцелуев, особенно вокруг одной, самой дальней, стоявшей в тени старого вяза, я не видел ничего. Абсолютно ничего. Это было не пустое пространство, не отсутствие проклятой энергии. Это была… слепота. Словно кто-то аккуратно вырезал кусок реальности и заменил его чёрной заплаткой, которую мои Глаза не могли пробить. Очень, очень интересно. И очень, очень плохо. Если что-то может блокировать мои Шесть Глаз, значит, это что-то обладает силой совершенно иного порядка, чем обычные проклятия. Я сунул повязку в карман и, больше не улыбаясь, направился к дальней будке. Мои шаги были мягкими, бесшумными — многолетняя привычка, выработанная на бесчисленных миссиях. Чем ближе я подходил, тем сильнее становилось то самое, давящее ощущение, которое я заметил раньше. Гул превратился в низкий, вибрирующий звук, похожий на пение тибетских чаш, но гораздо более зловещий. Будка выглядела старой. Очень старой. Краска на её стенах потрескалась и пошла пузырями, обнажая серое, источенное временем дерево. Красная бархатная штора, закрывавшая вход, была пыльной и местами протёртой до дыр. Сбоку, на покосившейся деревянной табличке, было выведено выцветшими золотыми буквами: «Будка Любви. Узнай свою судьбу. Всего 100 йен». Какая ирония. Я остановился в метре от входа. Мои Шесть Глаз по-прежнему не видели ничего за этой шторой. Абсолютный ноль. Ни тепла, ни энергии, ни даже самой материи. Словно там, за этой красной тряпкой, была пустота. Или… нечто, что умело притворяться пустотой. Странно. Очень странно. Я не чувствовал опасности. Моя интуиция, отточенная годами боёв с самыми разными тварями, молчала. Но именно это молчание и настораживало больше всего. Обычно, когда приближаешься к проклятию, даже к самому слабенькому четвёртому классу, где-то на границе подсознания появляется зуд — древний инстинкт самосохранения, кричащий: «Беги!». Здесь же была тишина. Мёртвая, ватная тишина. «Ну что ж, — подумал я, и уголок моих губ дёрнулся в лёгкой, почти беззаботной усмешке. — Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Или, в моём случае, не ест сладости, которые мне тайком подсовывает Шоко». Я отодвинул штору. Ткань оказалась неожиданно тяжёлой и холодной на ощупь, несмотря на царящую вокруг жару. Я шагнул внутрь, и в тот же миг меня окутала полная, звенящая темнота. И тут я понял, что я здесь не один. Это было не зрение — мои Глаза всё ещё не работали в этом проклятом месте, — это было чистое, звериное ощущение чужого присутствия. Кто-то стоял в углу этой крошечной, размером два на два метра, каморки. Я слышал его дыхание. Медленное, глубокое, полное с трудом сдерживаемой… ярости? — Осторожнее! — резкий, как удар хлыста, женский голос разорвал тишину. А затем произошло то, чего я никак не ожидал. За моей спиной, с оглушительным, каким-то даже торжествующим грохотом, захлопнулась дверь. Нет, не штора. Тяжёлая, деревянная дверь, о существовании которой я даже не подозревал. Я резко обернулся, инстинктивно активируя Бесконечность на полную мощность и готовя технику Проклятия. И замер. В тусклом, призрачном свете, который, казалось, исходил ниоткуда и отовсюду одновременно, на меня в упор смотрели два фиалковых глаза. Они горели в полумраке, словно два драгоценных камня, наполненных внутренним, неземным светом. В них плескался такой коктейль из презрения, злости и… усталой обречённости, что я на мгновение даже забыл о захлопнувшейся ловушке. Передо мной стояла девушка. Чёрные, как вороново крыло, волосы — длинные, прямые, блестящие в неверном свете — спускались ей ниже пояса. Она была одета в простое белое платье, лёгкое, почти невесомое, которое странным образом контрастировало с той тяжёлой, давящей аурой, что от неё исходила. У неё были тонкие, аристократичные черты лица, прямой нос, чётко очерченные скулы и губы, которые сейчас были искривлены в сардонической усмешке. Она была красива. Даже не так — она была прекрасна той холодной, отстранённой красотой, которая не манит, а, скорее, предупреждает: «Не подходи. Опасно». — Прекрасно, — выдохнула она, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, был полон едкого сарказма. — Просто великолепно. Ты что, слепой?! Или эта твоя дурацкая повязка совсем отбила остатки мозгов? Не видел, что тут уже кто-то есть? Или привык, что весь мир обязан расступаться перед твоей драгоценной персоной? Она говорила быстро, зло, чеканя каждое слово. Её язык был острым, как бритва, и она явно не привыкла стесняться в выражениях. Меня это почему-то позабавило. Я улыбнулся — широко, открыто, самой своей обезоруживающей улыбкой, той самой, от которой таяли даже самые суровые старейшины клана Зенин (ну, почти таяли). — Прошу прощения, — произнёс я, слегка склонив голову в шутливом поклоне. — Я не хотел помешать вашему уединению в этой… чудесной, романтичной обстановке. Но, видите ли, я здесь по работе. Ищу пропавших людей. Не подскажете, вы, случайно, не видели тут парочку-другую бедолаг, которые решили поискать свою судьбу и… не нашли выход? Она фыркнула. Это был такой презрительный, пренебрежительный звук, что у меня внутри что-то ёкнуло. — По работе? — переспросила она, и её фиалковые глаза сузились. — Да неужели? Может, ты ещё скажешь, что ты — тайный агент, присланный расследовать исчезновение моего терпения, которое окончательно испарилось, когда ты ввалился сюда, как к себе домой? — Агент? — я притворно задумался, постучав пальцем по подбородку. — Ну, можно и так сказать. Я, знаете ли, что-то вроде охотника за неприятностями. И, судя по тому, что эта дверь за моей спиной не открывается, одну из них я только что нашёл. Я бросил быстрый взгляд назад. Да, так и есть. Там, где раньше был вход, завешенный шторой, теперь красовалась массивная дверь из потемневшего, словно пропитанного смолой дерева. Ни ручки, ни замочной скважины. Я подошёл к ней и, не особо церемонясь, ударил ногой, вложив в удар совсем немного проклятой энергии. Результат был нулевой. Дверь даже не дрогнула. Моя нога отскочила от неё, словно от каменной стены. Более того, я почувствовал, как мою собственную энергию словно всосало в это чёрное дерево. Девушка за моей спиной издала короткий, невесёлый смешок. — Браво. Великий и ужасный Сатору Годжо пробует выбить дверь ногой. Я запомню это на всю оставшуюся жизнь. Которая, судя по всему, будет не очень долгой. Я резко обернулся. Она знала моё имя. В её голосе, когда она его произносила, не было ни страха, ни почтения — только всё тот же едкий сарказм, приправленный каплей настоящей ненависти. Это было… необычно. И интригующе. — О, так мы знакомы? — я сделал шаг вперёд, пытаясь рассмотреть её получше в этом проклятом полумраке. — Простите, запамятовал. У меня, знаете ли, столько поклонниц, что всех не упомнишь. — Не обольщайся, — отрезала она, скрестив руки на груди. — Я не твоя поклонница. Просто твоя… репутация бежит впереди тебя. Как запах от помойки. — Остроумно, — не остался я в долгу. — А у тебя, я смотрю, острый язычок. Смотри, не порежься. — Не волнуйся за меня, — парировала она. — Лучше побеспокойся о себе. Ты хоть понимаешь, куда вляпался, «сильнейший»? Я хотел ответить очередной колкостью, но в этот момент пространство вокруг нас содрогнулось. Стены будки, казалось, сделали глубокий, утробный вдох и… сдвинулись. На пару сантиметров, не больше. Но этого было достаточно, чтобы я понял — помещение начало сужаться. И вместе с этим сжатием из ниоткуда, словно из самих стен, раздался смех. Он был многоголосым, злобным, каким-то булькающим, словно смеялась сама тьма, сгустившаяся вокруг нас. «Какая чудесная пара! — прошелестел в моей голове голос, похожий на скрежет металла по стеклу. — Добро пожаловать в Будку Любви! Вы так идеально подходите друг другу… Ваша ненависть так… осязаема. Она питает меня!» Я активировал Шесть Глаз на полную мощность, пытаясь пробить пелену неизвестности. Бесполезно. Я по-прежнему не видел ничего, кроме этой проклятой девушки и стен, которые, казалось, были живыми. Но зато я увидел другое. Вокруг нас, по всему периметру будки, стоял Барьер. Не просто Барьер, а… Клетка. Идеальная, замкнутая сама на себя структура, сделанная из энергии, которую я никогда раньше не встречал. Она была чёрной, вязкой, как дёготь, и пульсировала в такт нашему дыханию. И я с ужасающей ясностью понял: даже если я применю свою технику, «Фиолетовый» или даже Расширение территории, я просто уничтожу эту будку вместе с нами. Барьер был наложен не на пространство вокруг — он был самим пространством. Он был стенами, полом и потолком. Разрушить его — значило разрушить ту реальность, в которой мы сейчас находились, и быть раздавленными обломками этого коллапса. Проклятье. Будка тем временем снова засмеялась, и на этот раз её смех сопровождался появлением светящихся, кроваво-красных букв, которые проступили прямо на чёрной поверхности двери. «ПРАВИЛА ИГРЫ: 1. Вы заперты в Будке Любви. Выхода нет. 2. Каждые полчаса Будка будет оценивать уровень «страсти и любви» между вами. 3. Для поддержания необходимого уровня вы должны совершать физический контакт. 4. Доступные варианты контакта: держаться за руки, объятия, поцелуй или… более близкий контакт. 5. Если Будка сочтёт уровень страсти недостаточным, она начнёт сужаться. 6. Сжатие будет продолжаться до тех пор, пока требуемый контакт не будет восстановлен или пока вас не раздавит в лепёшку. Приятной игры!» Я перечитал правила трижды. С каждым разом моя улыбка, всё ещё игравшая на губах, становилась всё более натянутой. Внутри меня поднималась волна холодной, расчётливой ярости. Какая-то тупая, безмозглая будка, возомнившая себя купидоном, собирается диктовать мне, Сатору Годжо, условия? Заставлять меня… прикасаться к кому-то? К этой колючей, язвительной незнакомке, которая смотрит на меня так, словно я раздавил её любимую мозоль? Я перевёл взгляд на девушку. Она стояла, всё так же скрестив руки на груди, и читала правила, и её лицо было непроницаемым. Ни страха, ни паники. Только глубокая, застарелая усталость, смешанная с чем-то, что я поначалу принял за отчаяние, но что на самом деле оказалось… горьким удовлетворением. Она медленно подняла на меня свои фиалковые глаза, и в них, впервые с момента нашей встречи, мелькнуло что-то, отдалённо похожее на веселье. Злое, жестокое веселье. — Прекрасно, — произнесла она тихо, но отчётливо, и её губы растянулись в улыбке, которая была больше похожа на оскал. — Просто… прекрасно. Мечтала всю жизнь об этом. Поиграть в любовь с самим Сатору Годжо. Она сделала шаг вперёд, и я почувствовал, как воздух между нами наэлектризовался. Она не сводила с меня глаз. — Ну что ж, «сильнейший», — её голос сочился ядом. — Давай посмотрим, насколько ты хорош в играх, где не можешь просто взять и всё сломать. Она подняла руку, посмотрела на свои изящные часики на тонком запястье, и объявила тоном, не терпящим возражений: — Время пошло. Первый отчёт — тридцать минут. И если ты думаешь, что я позволю тебе просто стоять и смотреть на меня своими прекрасными, но абсолютно бесполезными сейчас глазами, ты глубоко заблуждаешься. Так что, Годжо-сан, — она с вызовом протянула мне свою руку, ладонью вверх, — выбирай. Руки, губы или… что-то ещё? У нас не так много времени. В её глазах плясали демоны. И, глядя на неё, на эту загадочную, прекрасную и полную ненависти незнакомку, которая только что бросила вызов мне, самому сильному магу современности, я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое, очень долгое время, мне действительно интересно, что будет дальше. Я посмотрел на её протянутую руку, потом снова на неё. Мой рот растянулся в знакомой, самоуверенной усмешке. Ну что ж, правила есть правила. А играть я люблю. Особенно когда на кону стоит нечто большее, чем просто жизнь. Я медленно, словно раздумывая, поднёс свою руку к её, но в последний момент, вместо того чтобы просто взять её за ладонь, я перехватил её пальцы, поднёс их к своим губам и, глядя ей прямо в глаза, запечатлел на костяшках её пальцев лёгкий, почти невесомый поцелуй. — К вашим услугам, — прошептал я, и был вознаграждён вспышкой самой настоящей, неприкрытой ярости в её фиалковых глазах. Будка вокруг нас удовлетворённо заурчала. Игра началась.