Часть 14

Три дня я писал ей в нашей обычной манере — колко, с сарказмом, с подколками, — и три дня она отвечала. Но что-то изменилось. Не в словах — слова были те же: «Ты невыносим», «Отстань», «У меня работа». Изменилось то, что стояло за ними. Она отвечала с задержкой. Не с той игривой, когда она специально томила меня полчаса, прежде чем написать «Заткнись, Годзё». С другой. С той, когда телефон лежит рядом, но она смотрит на него и не берёт в руки, потому что боится проговориться. На второй день я спросил прямо: «Что в письме?» Она ответила через два часа: «Ничего важного. Семейные дела». Ложь. Я знал это. Мои Шесть Глаз не видели её лица сейчас, но я помнил его там, под фонарём, когда она читала. Так не читают «ничего важного». Так читают приговор. На третий день Иджичи вошёл в мой кабинет с лицом человека, который несёт дурные вести и боится, что его убьют за то, что он их принёс. — Годзё-сан, — начал он, переминаясь с ноги на ногу, — я достал информацию. О письме. Я отложил телефон и поднял глаза. — Говори. — Это… это смотрины, Годзё-сан. Минамото-старший назначил смотрины для Кайри-сан с представителем одного из кланов. Данные засекречены, но мой источник утверждает, что это либо Токигава, либо Сагивара. — Кто? — Небольшие кланы. Не входят в Большую Тройку, но имеют влияние в Киото. Специализируются на защитных барьерах и ритуальной магии. Минамото-старший, судя по всему, искал союзников за пределами Токио. Токигава. Сагивара. Я даже не помнил их точно — настолько они были мелкими. Отец сватал её не за сильнейшего, не за влиятельного, а за того, кто согласится. Кто даст клану нужные связи и не будет задавать лишних вопросов. Внутри закипала холодная, спокойная ярость. Та самая, которую я не испытывал уже очень давно. — Когда? — Через четыре дня. Место проведения пока неизвестно, но, судя по логистике, это будет Киото. Минамото-сан, вероятно, уже знает. И, судя по её графику, она не отказывалась. Не отказывалась. Конечно, не отказывалась. Она не могла отказаться — не сейчас, когда отец болен и давит на неё изо всех сил. Не тогда, когда она считала, что это её долг. Она собиралась пойти на смотрины. Собиралась сидеть напротив какого-то незнакомца из мелкого клана и изображать интерес, пока её отец торгуется о приданом. Я сжал телефон в пальцах. — Свободен, Иджичи. — Годзё-сан, я могу ещё что-то… — Свободен. Он испарился. Я остался один. Четыре дня. У меня было четыре дня. Я написал ей в тот же вечер: «Какие планы на ближайшие выходные?» Она ответила через сорок минут: «Ужин с отцом. Семейное мероприятие. Ничего интересного». Ужин с отцом. Ложь. Она врала мне в глаза — ну, в экран телефона, — и делала это намеренно. Не потому что хотела обмануть. Потому что знала: если я узнаю правду, я вмешаюсь. А она не хотела, чтобы я вмешивался. Она решила пройти через это сама. Глупая. Какая же глупая. «Ужин с отцом звучит скучно», — написал я. «Так и есть». «Может, мне присоединиться? Развлеку вас». «Нет». «Почему?» «Потому что ты развлекаешь только себя». «А ты улыбаешься, когда я рядом. Я видел». Пауза. Долгая. Потом: «Это ничего не значит». — Чёртова женщина, — прошептал я в пустоту. Я не спал всю ночь. Сидел на диване в пентхаусе, смотрел на огни Токио и просчитывал варианты. Ворваться на смотрины и сорвать их? Слишком грубо — она возненавидит меня за вмешательство. Поговорить с её отцом напрямую? Бесполезно — он не станет слушать Годзё Сатору, человека, который для него «безответственный мальчишка». Ждать и надеяться, что она сама откажется? Она не откажется. Слишком силён груз долга. Оставался один путь. И он мне не нравился, потому что требовал терпения. А с терпением у меня всегда были проблемы. На следующий день я снова написал: «Что наденешь на ужин с отцом?» «Костюм. Это официальное мероприятие». «Официальное. Серьёзное, наверное». «Очень». «Ты волнуешься?» «Нет». «Лжёшь». «Годзё, прекрати». «Я просто спрашиваю. Ты кажешься напряжённой». «Я не напряжена. Я занята. У меня встреча через пять минут». «С кем?» «С отцом. По телефону. Обсуждаем детали ужина». Опять ложь. Не с отцом. С представителем клана Токигава или Сагивара. Они обсуждают не ужин, а условия брака. И она не хочет, чтобы я знал. Я отложил телефон и уставился в потолок. Впервые за долгое время я чувствовал себя беспомощным. Не потому что не мог действовать. Потому что она не давала мне права. Она всё ещё держала меня на расстоянии, всё ещё считала, что должна справляться одна. Всё ещё врала. Я мог бы разозлиться. И я злился — но не на неё. На её отца, который десятилетиями вбивал в неё мысль, что её жизнь принадлежит клану. На систему, которая позволяла торговать людьми как активами. На себя — за то, что не мог защитить её от этого. Вечером я написал снова: «Ты уверена, что не хочешь, чтобы я присоединился к вашему ужину? Я хорошо веду себя за столом». «Нет. Ты невыносим за столом». «Откуда ты знаешь? Мы ели вместе всего пару раз». «Достаточно, чтобы понять. Ты ешь и смотришь на меня. Это раздражает». «Ты стонешь над едой. Это завораживает». «Годзё». «Кайри». «Я правда занята. Давай позже». «Когда позже? После выходных?» Пауза. Я видел, как мигает индикатор «печатает». Останавливается. Снова печатает. Снова останавливается. «Да. После выходных». «Хорошо. Я буду ждать». «Ты всегда ждёшь». «Только тебя». Она ничего не ответила. Но я знал — она прочитала. Настал день смотрин. Я знал это, даже не спрашивая Иджичи. Знал по тому, как она не ответила на моё утреннее сообщение. Знал по тому, как её телефон ушёл в глухую тишину, будто она отключила его совсем. Знал по тому, как Иджичи доложил, что Минамото-сан покинула офис в полдень, села в машину клана и уехала в направлении Киото. Я сидел в своём кабинете и смотрел на телефон. На её последнее сообщение — «Ты всегда ждёшь». И ждал. Часы тянулись бесконечно. Я представлял её там — в официальном костюме, с ледяным лицом, сидящей напротив какого-то напыщенного аристократа из мелкого клана. Как она кивает, изображая интерес. Как её отец обсуждает условия. Как она сжимает пальцы в кулаки под столом и мечтает, чтобы всё это закончилось. Мне хотелось разнести что-нибудь. Например, весь Киото. Но я держался. В десять вечера пришло сообщение. Короткое: «Я дома». — Ну наконец-то, — выдохнул я. Я набрал ответ: «Как прошёл ужин с отцом?» Пауза. Долгая пауза. «Нормально». «Только нормально?» «Это было скучно. Я же говорила». «Что подавали?» «Что?» «На ужине. Что подавали? Ты говорила, это официальное мероприятие. Наверняка была изысканная кухня». Она не отвечала. Я ждал. Секунды превращались в минуты. Потом — короткое: «Рыбу. И что-то ещё. Я не запомнила». Рыбу. Она даже не потрудилась придумать правдоподобную ложь. Женщина, которая помнила каждое блюдо в итальянском ресторане, которая закатывала глаза от вкуса пасты, — она «не запомнила». Потому что никакого ужина с отцом не было. Были смотрины. И она провела на них весь день. — Хватит, — сказал я вслух и набрал номер. Она ответила после третьего гудка. Голос уставший, глухой: — Годзё, я правда не в настроении… — Я знаю, где ты была. Тишина. Такая глубокая, что я слышал её дыхание. — Ты была не на ужине с отцом, Кайри. Ты была на смотринах. С кем-то из Токигава или Сагивара. Отец назначил их, а ты согласилась. И врала мне три дня. Она молчала. Я сжал телефон в пальцах: — Почему? — Потому что это моё дело, — её голос прозвучал ровно, но я слышал трещину. — Мой клан. Моя семья. Не твоё. — Ты стала моим делом, когда вошла в ту будку. — Годзё… — Я не злюсь на тебя, — перебил я. — Я зол на твоего отца, который продаёт тебя как товар. Я зол на эти кланы, которые готовы купить тебя за связи. Но на тебя — нет. Ты делаешь то, что считаешь правильным. Я понимаю. — Тогда зачем ты звонишь? — Чтобы сказать тебе одну вещь, — я понизил голос. — Ты можешь ходить на любые смотрины. Можешь сидеть напротив десятка женихов из Киото. Можешь врать мне, что это «ужин с отцом». Но в конце дня ты вернёшься домой. И я всё равно буду здесь. Потому что я не отступаю. Никогда. Она молчала. Я слышал, как дрожит её дыхание. — Ты невыносим, — прошептала она наконец. — Ты повторяешься. — Спасибо. — За что? — За то, что не позволил мне врать дальше. Она отключилась. Я остался сидеть в темноте, глядя на погасший экран. Она не сказала «да». Она не сказала «приезжай». Но она сказала «спасибо». И впервые за эти четыре дня я почувствовал, что выиграл этот раунд. Завтра будет новый день. Завтра я начну действовать. А сегодня — сегодня я дал ей понять, что она не одна. Даже если она этого не просила Я не спал всю ночь. После её тихого «спасибо» и коротких гудков я сидел в темноте пентхауса и смотрел на огни Токио. Она поблагодарила меня за то, что я не позволил ей врать дальше, — и всё равно осталась там, в своей квартире, одна, с письмом от отца в кармане моего пальто. Она всё равно собиралась молча пройти через смотрины, через давление, через этот брак по расчёту. Потому что так велел долг. Потому что она не умела иначе. Хватит. Я встал, когда за окном только начинало сереть. Принял душ. Оделся тщательно — не в повседневное, а в тот самый белый костюм, который надевал всего несколько раз в жизни. Для особых случаев. Для моментов, когда требовалось выглядеть не просто Годзё Сатору, а сильнейшим магом современности. Тем, кому не отказывают. Иджичи ждал в машине у подъезда. Я позвонил ему в пять утра — он не удивился. Уже привык. — В поместье Минамото, — бросил я, садясь в салон. — И не задавай вопросов. — Да, Годзё-сан, — только и ответил он, заводя двигатель. Дорога заняла несколько часов. Я ехал молча, глядя на проплывающие за окном сосны, и в голове выстраивал стратегию. Минамото-старший. Человек, которого я никогда не встречал лично, но о котором знал достаточно. Холодный, расчётливый, консервативный до мозга костей. Он строил свою жизнь на контроле — над кланом, над архивами, над дочерью. Теперь он умирал и пытался успеть выдать Кайри замуж до того, как это случится. Не потому что заботился о ней. Потому что хотел оставить клан в чьих-то руках. Пусть даже в руках незнакомца из Токигавы или Сагивары. Я не мог допустить этого. И не допущу. Поместье Минамото выросло из-за поворота — величественное, мрачное, вросшее в скалу. Охранные барьеры замерцали, засекая моё приближение, но я прошёл сквозь них, даже не замедлив шаг. Стража у ворот напряглась. — Сообщите Минамото-старшему, что Годзё Сатору просит аудиенции, — произнёс я. — Господин не принимает без предварительной… — Он примет, — я улыбнулся краем губ. — Скажите, что вопрос касается его дочери. И его здоровья. Стражник побледнел и исчез за воротами. Через пять минут меня проводили в главный зал. Минамото-старший ждал меня, сидя в кресле с высокой спинкой у камина. Он был сух, подтянут, с седыми висками и острыми чертами лица — теми самыми, что я узнавал в Кайри. Тот же изгиб бровей. Та же линия скул. Но глаза были другие: холодные, оценивающие, лишённые той искры, что делала её живой. Он не встал, чтобы поприветствовать меня. Не предложил сесть. Просто смотрел — долгим, изучающим взглядом старого политика. — Годзё Сатору, — произнёс он наконец. Голос был сухим, как осенние листья. — Вы просили аудиенции. У вас пять минут. Я прошёл в центр зала и остался стоять. Садиться без приглашения было бы нарушением этикета — а сегодня я играл по правилам. Хотя бы в мелочах. — Я пришёл говорить о вашей дочери, — начал я прямо. — О её будущем. И о вашем. Он чуть прищурился. — Моё будущее вас не касается. — Касается. Потому что от вашего будущего зависит её настоящее. Вы назначили смотрины с Токигавой или Сагиварой — мелкими кланами из Киото. Вы делаете это в спешке, потому что у вас мало времени. — Откуда вы… — Я знаю о вашей болезни, — я произнёс это ровно, без нажима. — Знаю, что врачи дают вам не больше года. Вы хотите успеть выдать Кайри замуж до того, как уйдёте. Обеспечить клану союзника. Оставить её под чьей-то защитой. Это понятно. Но ваш выбор — ошибка. Он сжал подлокотники кресла. Костяшки побелели. Но лицо осталось каменным. — Вы вторгаетесь в мой дом, говорите о вещах, которые вас не касаются, и оскорбляете мой выбор. Кто вы такой, Годзё Сатору, чтобы судить? — Я — человек, который хочет жениться на вашей дочери, — я посмотрел ему прямо в глаза. — И в отличие от Токигавы и Сагивары, я не прошу ничего взамен. Мне не нужны её архивы. Мне не нужны её артефакты. Мне не нужны политические альянсы. Мне нужна она. Тишина. Густая, как смола. Минамото-старший смотрел на меня, и я видел, как за его холодными глазами работает мозг — старый политик, привыкший торговаться за каждый клочок влияния. — Вы — Годзё Сатору, — произнёс он медленно. — Сильнейший маг этого столетия. Одиночка. У вас нет клана,вы сам себе клан,все держится на вас. Нет союзников. Нет ничего, кроме вашей силы и вашего эго. Какой интерес моему клану от этого союза? — Интерес? — я позволил себе усмешку. — Вы умираете. Ваш клан останется без главы. Кто защитит Минамото, когда вас не станет? Токигава с их барьерами? Сагивара с их ритуалами? Они разорвут ваш клан на части, как только получат доступ к архивам. Единственный, кто может защитить Минамото, — это я. Не как союзник. Как зять. Он побледнел. Мои слова били точно в цель, и он это знал. — Вы говорите о моей смерти как о разменной монете, — произнёс он глухо. — Я говорю о ней как о факте. Вы прожили жизнь, строя этот клан. Теперь вы хотите оставить его в надёжных руках. Так оставьте его в моих. Я не прошу приданого. Я не прошу условий. Я просто хочу, чтобы Кайри была со мной. — Кайри, — он горько усмехнулся. — Она такая же упрямая, как её мать. Думаете, она согласится? — Согласится. Возможно, не сразу. Возможно, она ещё неделю будет называть меня идиотом и избегать моих звонков. Но в конце концов — согласится. Потому что между нами есть то, чего нет в ваших браках по расчёту. Она знает меня. Я знаю её. И я не отступлю. — Даже если я скажу «нет»? — Вы не скажете «нет» — я шагнул ближе. — Потому что у вас нет выбора, Минамото-сан. Токигава и Сагивара — это компромисс. Я — это гарантия. Гарантия, что ваш клан выживет. Что ваша дочь будет под защитой. Что ваше наследие не рассыплется в прах через месяц после вашей смерти. Он долго смотрел на меня. В его глазах боролись ярость и расчёт. Я видел, как дрогнула жилка на его виске, как сжались зубы. Он ненавидел меня. Ненавидел мою прямоту, мою силу, моё вторжение в его дела. Но он также понимал, что я прав. — Вы не оставляете мне выбора, — произнёс он наконец. — Я оставляю вам выбор. Либо вы принимаете меня, либо теряете всё. Решать вам. — А если Кайри сама откажется? — Тогда я отступлю, — соврал я. — Но мы оба знаем, что она не откажется. Он закрыл глаза. На мгновение он выглядел не как глава клана, а как просто старый, уставший человек, загнанный в угол. Потом открыл глаза и посмотрел на меня твёрдо. — У меня есть условия. — Слушаю, — я склонил голову, изображая готовность к переговорам. Внутри я ликовал. — Во-первых, — он поднял палец, — вы официально объявите о помолвке. Не через месяц. На этой неделе. Я хочу, чтобы все кланы знали: Минамото под защитой Годзё Сатору. — Принято. — Во-вторых, вы не будете вмешиваться во внутренние дела клана. Архивы, артефакты, исследования — это останется под контролем Минамото. — Согласен. — В-третьих, — он сделал паузу, — вы защитите её. Всегда. Даже если меня не станет. — Это не условие. Это моё намерение. Он кивнул. Медленно. Тяжело. Потом встал — впервые за весь разговор — и протянул мне руку. Я пожал её. Рукопожатие было сухим и коротким, как сделка. Но это было рукопожатие. — Я сообщу Кайри о нашем разговоре, — произнёс он. — Не стоит, — я отпустил его руку. — Она сама узнает. И сама мне напишет. — Вы уверены? — Абсолютно. Я развернулся и вышел из зала. В коридоре меня нагнал секретарь и проводил к выходу. Я шёл по старым коридорам поместья Минамото и чувствовал странное, давно забытое спокойствие. Я сделал это. Не ради победы над стариком. Ради неё. Ближе к обеду, когда машина уже спускалась с горного серпантина обратно в Токио, мой телефон пиликнул. Сообщение от Кайри: «Ты с ума выжил, Годзё???» Я улыбнулся и набрал ответ: «Добрый день, Кайри. Рад, что ты узнала». Она ответила мгновенно — видимо, ждала: «Ты явился к моему отцу. Без меня. Без предупреждения. И потребовал моей руки???» «Не потребовал. Провёл переговоры. Это другое». «Переговоры?! Ты обсуждал меня как предмет торга!» «Я обсуждал тебя как мою будущую жену. И твой отец согласился». Долгая пауза. Я видел, как мигает индикатор «печатает». Останавливается. Снова печатает. «Ты невозможен». «Ты повторяешься». «Я серьёзно, Годзё. Ты врываешься в мой дом, давишь на моего отца, объявляешь о помолвке, которую я ещё не приняла…» «Ты сказала, что рассматриваешь предложение». «Рассматриваю — не значит согласна!» «Я ускорил процесс». «Ты невозможен». «Ты уже писала это. Придумай что-то новое». Пауза. Потом: «Я придумаю. Когда увижу тебя лично. И это будет не комплимент». «Жду с нетерпением. Ужин сегодня?» «Нет. Сегодня я зла на тебя». «А завтра?» «Завтра тоже зла». «Послезавтра?» Она не ответила. Но я знал — она улыбалась. Где-то там, в своём кабинете, с телефоном в руке, она улыбалась и качала головой. И этого было достаточно.