Часть 13

Ровно в семь я стоял у её подъезда. На этот раз без кофе и круассанов — вместо них был букет. Не розы, не лилии. Альстромерии. Я узнал, что она любит их, от Иджичи, который узнал это от её ассистентки, которая узнала это, увидев однажды засушенный цветок между страниц её ежедневника. Цепочка длинная, но результат того стоил. Она вышла ровно в семь ноль две — пунктуальная, но не настолько, чтобы показать, что ждала. И я замер. Чёрное коктейльное платье облегало её фигуру как вторая кожа. Волосы — не в привычном пучке, а мягкими волнами по плечам. На запястье — тонкий серебряный браслет. Никаких броских украшений, никакой вычурности — только она, но иначе. Спокойнее. Открытее. Она подошла, и я наконец выдохнул. — Ты выглядишь… — я запнулся, подбирая слово. — Ужасно? Я знаю, — она усмехнулась, но в глазах мелькнула искра смущения. — Ты выглядишь как женщина, ради которой я готов опоздать на собственную миссию. — Это комплимент? — Это факт. Она взяла букет, вдохнула запах, и её брови чуть приподнялись. — Альстромерии. Откуда ты… — Иджичи, — признался я. — Через три звена. — Бедный Иджичи. Он теперь ещё и флорист. — Он многостаночник. Она покачала головой, но улыбнулась. Настоящей улыбкой — не саркастичной, не язвительной, а просто тёплой. И в этот момент я понял, что готов возить её по ресторанам каждый вечер, лишь бы видеть это снова. Я подал ей руку. Она, помедлив долю секунды, приняла её. — Поехали. Ресторан назывался «Ла Финестра». Небольшой итальянский зал на крыше старого здания, с панорамным видом на Токио и живой скрипкой где-то в углу. Я выбрал его не случайно. Здесь не бывало магов. Здесь не бывало чиновников Министерства. Только гражданские — пары, семьи, одинокие мечтатели. И теперь мы. — Итальянская кухня, — заметила Кайри, оглядывая зал. — Ты снова провёл исследование. — Ты обожаешь пасту, — я отодвинул для неё стул. — Особенно с морепродуктами. — Иджичи? — На этот раз нет. Ты сама упомянула это в будке. Между третьим и четвёртым раундом. Сказала, что мечтаешь о тарелке лингвини с креветками. Она замерла на полуслове, уже садясь. — Ты помнишь это? — Я помню всё, что ты говорила в будке. — Там было много… разного. — Я помню всё, Кайри. Каждое слово. Каждый стон. Каждый раз, когда ты называла меня идиотом. — Это было часто. — Очень часто. Именно поэтому я запомнил. Она села, расправила салфетку на коленях и посмотрела на меня своим фирменным взглядом — скептическим, но с тенью любопытства. — Ты серьёзно помнишь всё? Даже то, что я говорила о пасте? — Лингвини с креветками и белым вином. Потом ты сказала, что в Токио трудно найти приличную итальянскую кухню, и что твоя мать когда-то возила тебя в Неаполь, где ты попробовала настоящую пасту. Ещё ты упомянула, что терпеть не можешь пережаренный чеснок. — О боже, — она закрыла глаза. — Ты помнишь даже про чеснок. — Я помню всё. Она открыла глаза и посмотрела на меня. На этот раз — без сарказма. Просто долгий, изучающий взгляд, будто она видела меня впервые. И это было лучше любого комплимента. Официант принёс меню. Кайри заказала лингвини с морепродуктами — разумеется, — а я выбрал ризотто с грибами. Когда унесли заказы, она откинулась на спинку стула и, помешивая воду в бокале, спросила: — Почему итальянская кухня? — Ты её любишь. — Нет. Почему ты выбрал именно её? Ты же не знал, что я люблю пасту, когда планировал этот ужин. — Знал. — Откуда? Ты же сказал, что вспомнил про будку только сейчас. — Я вспомнил про лингвини сейчас. Про итальянскую кухню — знал раньше. — Откуда? Я помолчал, решая, говорить ли правду. Потом решился: — Иджичи выяснил, что ты раз в месяц ходишь в один и тот же итальянский ресторан недалеко от Министерства. Ты заказываешь пасту, всегда разную, и бокал белого. Сидишь одна у окна. Читаешь книгу. Это твой ритуал. Она поставила бокал. — Ты следил за мной через мой ресторан? — Я не следил. Я собирал информацию. — Это называется «слежка», Годзё. — Это называется «я хочу знать о тебе всё». Она покачала головой, но не рассердилась. Скорее, выглядела озадаченной. — Ты понимаешь, что это ненормально? — Ненормально — это когда ты прячешься от меня неделями. А узнавать, что ты любишь, чтобы сделать тебе приятно, — это нормально. — Ты делаешь мне приятно? — Стараюсь. Она опустила глаза на стол, на свои пальцы, сжимающие ножку бокала. Молчание длилось несколько секунд. Потом она тихо произнесла: — У тебя получается. Принесли пасту. Её лицо осветилось — буквально засияло, — когда она поднесла первую вилку ко рту. Снова этот звук. Тихий, низкий, почти интимный стон удовольствия. Я сжал пальцы на колене. — Божественно, — выдохнула она. — Ты опять стонешь над едой. — Потому что это божественно. Попробуй. Она протянула мне вилку с накрученной пастой. Я наклонился, принял угощение. Действительно вкусно. Но важнее был жест — она поделилась со мной едой. Добровольно. Впервые. — Можешь заказать вторую порцию, — предложил я. — Могу. Но тогда я не влезу в это платье. — Платье прекрасное. Но ты в нём прекраснее. — Ты сегодня слишком щедр на комплименты. — Ты сегодня слишком открыта. Она отпила вина, глядя на меня поверх бокала. — Может, это вино. Может, атмосфера. Может, ты. — Я голосую за третий вариант. — Ты всегда голосуешь за себя. — Потому что я лучший кандидат. Она фыркнула, но не возразила. Разговор тёк легко. Мы говорили о разном — о её работе (она всё ещё не нашла след создателя будок), о моих студентах (она спросила, как там Юдзи, и я с удивлением понял, что она знает имена моих учеников), о Мегуми (она сказала: «Он слишком серьёзный для своего возраста, как Нанами в миниатюре»). Мы обсуждали дурацкие фильмы, которые она смотрела по ночам, когда не могла уснуть, и дурацкие книги, которые я читал в редкие минуты безделья. Она рассказала, что в детстве мечтала стать пианисткой, но отец запретил — «Минамото не развлекают публику». Я рассказал, что когда-то пытался научиться готовить, но Безграничность сожгла три сковородки. — Ты и готовка — вещи несовместимые, — заметила она. — Как ты и отдых. — Я отдыхаю. — Ты ночуешь в офисе. — У меня там уютно. — У тебя там тапочки. — Тапочки — это важно. Мы оба рассмеялись. Впервые — легко, без напряжения, без сарказма. Просто двое за столиком с пастой и вином. И тут к нашему столику подошла она. Девушка — высокая, яркая, в слишком обтягивающем платье и с улыбкой, которая была отрепетирована до автоматизма. Я не сразу её узнал. Потребовалось несколько секунд, чтобы память выудила из недр прошлого смутный образ: какая-то вечеринка, какой-то клуб, чьё-то лицо, которое я не запомнил бы даже под пыткой. — Сатору! — проворковала она, останавливаясь у нашего стола. — Сколько лет! Ты совсем пропал! Кайри медленно опустила вилку. Её лицо осталось абсолютно спокойным — та самая ледяная маска, которую я так хорошо знал. Она просто наблюдала. — Я думала, ты позвонишь, — продолжала девушка, не обращая на Кайри никакого внимания. — Мы же договорились, помнишь? Ты взял мой номер и сказал, что обязательно наберёшь. Я полгода ждала. Полгода. Я даже не помнил, как её зовут. — Да, точно, — произнёс я безэмоционально. — Кажется, я потерял твой номер. — Ой, ну конечно! — она игриво шлёпнула меня по плечу. — Ты всегда был таким забывчивым. Может, обменяемся снова? Она уже доставала телефон — яркий, блестящий, с брелоками, — когда я поднял руку, останавливая её. — Вообще-то, я сейчас занят, — я кивнул на Кайри. — Это моя… Я осёкся. Кто Кайри? Девушка? Женщина? Коллега? Будущая жена? Ни одно слово не подходило. — Коллега, — закончила за меня Кайри ровным, ледяным тоном. — Мы обсуждаем рабочие вопросы. Девушка наконец перевела взгляд на неё. Смерила оценивающе. Потом снова на меня. — Ой, прости, я не хотела мешать! Но ты всё равно позвони, ладно? Я сменила номер, но старый тоже работает. Она сунула мне визитку — я взял её автоматически, просто чтобы она ушла, — и, покачивая бёдрами, удалилась к другому столику. Повисла тишина. Кайри медленно поднесла бокал к губам. — «Потерял номер», — процитировала она. — Очень убедительно. — Я действительно потерял. Я даже не помню, как её зовут. — Это заметно. — Кайри. — Что? — она посмотрела на меня абсолютно спокойно. — Ты ждёшь, что я устрою сцену? Брошу в тебя бокалом? Уйду, хлопнув дверью? — Нет, — признал я. — Ты не из тех. — Именно. Я не из тех. Она взяла вилку и продолжила есть. Спокойно. Ровно. Как будто ничего не произошло. — Тебя это не задело? — спросил я осторожно. — Что именно? Что какая-то женщина из твоего прошлого подошла к нашему столу и напомнила, что ты не звонишь? — она подняла глаза. — Годзё, я знаю, кто ты. Ты — Годзё Сатору. У тебя наверняка пол-Токио таких, кто «ждал полгода». Это не новость. — И всё же. — И всё же что? Ты здесь со мной. Ты не взял её номер. Ты сказал, что занят. Чего ты ждёшь? — Не знаю. Реакции. — Вот тебе реакция, — она отложила вилку. — Я не ревную к прошлому. Мне плевать, с кем ты был до меня. Меня волнует, с кем ты сейчас. Я моргнул. Она сказала «до меня». Не «до нашего знакомства». Не «до будки». До меня. Как будто я был её. — Ты сказала «до меня», — произнёс я. — Что? — Ты сказала «с кем ты был до меня». Это подразумевает, что сейчас я с тобой. Она замерла. Осознала. Легчайший румянец тронул скулы. — Оговорка, — сказала она. — Нет. Не оговорка. — Не начинай, Годзё. — Я уже начал. Она закатила глаза, но я видел — в них плясали чёртики. Она не злилась. Она вообще не злилась. И это было самым потрясающим открытием этого вечера. — Хочешь, я выброшу визитку? — предложил я. — Хочу. Я достал карточку из кармана — даже не взглянув на имя, — и демонстративно порвал пополам. Она кивнула, удовлетворённо. — Так-то лучше. — Ты всё-таки ревнуешь? — Я не ревную. Я устанавливаю стандарты. — Стандарты? — Да. Если ты зовёшь меня на ужин, ты не берёшь номера у других женщин. — Я не брал! — Ты взял визитку. Это считается. — Я взял, чтобы она ушла! — Хорошая стратегия. Плохая реализация. Я рассмеялся. Она — следом. Напряжение, которое повисло было в воздухе, рассеялось, как утренний туман. — Знаешь, — произнёс я, отсмеявшись, — ты первая женщина, которая не устраивает мне скандал за то, что ко мне подошла бывшая. — Она не бывшая. Ты даже не помнишь её имени. — И всё же. — Я не устраиваю скандалы. Это неэффективно. — А что эффективно? Она отпила вина, поставила бокал и посмотрела на меня долгим взглядом. — Просто будь здесь. Со мной. Этого достаточно. Я накрыл её ладонь своей. Она не отдёрнула руку. И мы сидели так — двое в итальянском ресторане, под звуки скрипки, над тарелками с остывающей пастой. Визитка, разорванная пополам, лежала на краю стола. Символ прошлого, которое больше не имело значения. Мы вышли из ресторана, когда Токио уже зажёгся вечерними огнями. Воздух был прохладным, но не холодным — та самая осенняя свежесть, когда хочется идти пешком, а не нырять в такси. Она задержалась у выхода, поправляя шарф, и я заметил, что она не спешит уходить. — Прогуляемся? — предложил я. — Ты же на машине. — Машина подождёт. Иджичи отгонит. — Ты заставляешь Иджичи ждать у ресторана? — Он привык. — Бедный Иджичи, — она покачала головой, но в голосе звучало скорее сочувствие, чем сарказм. — Однажды он напишет мемуары. — И я буду в них главным злодеем. — Естественно. Мы пошли по тихой улочке, спускающейся к парку. Где-то шумели машины, но здесь было спокойно. Кайри шагала рядом, её каблуки цокали по брусчатке, шарф развевался на ветру. Она молчала, но это было другое молчание — не напряжённое, не защитное, а задумчивое. — О чём думаешь? — спросил я. — О том, что ты помнишь каждое слово, сказанное мной в будке. — Это плохо? — Это странно, — она повернула голову. — Я сама не помню и половины. — Ты была занята. — Чем? — Стонала. Проклинала меня. Снова стонала. — Годзё. — Что? Это правда. Она фыркнула и пихнула меня локтем — не сильно, скорее для проформы. Я улыбнулся и спрятал руки в карманы пальто. Мы вышли к небольшому парку. Фонари горели тёплым жёлтым светом, листья клёнов шуршали под ногами, несколько поздних прохожих выгуливали собак. Обычный вечер в Токио, но почему-то — особенный. — Знаешь, — произнесла она, глядя куда-то вдаль, — я не была на нормальном ужине уже… даже не вспомню сколько. До будки — только деловые встречи, после будки — только офис. — Поэтому ты согласилась? Из голода? — Из любопытства. — Ко мне? — К ситуации. Ты — Годзё Сатору, сильнейший маг, эгоист, человек, который никогда не воспринимает ничего всерьёз. И вдруг — букеты, рестораны, «я хочу знать о тебе всё». Это подозрительно. — Я просто честен. — Вот именно это и подозрительно, — она усмехнулась. — Годзё Сатору честен. Кто бы мог подумать. — Ты меня плохо знаешь. — Я тебя вообще не знаю. Кроме будки. Кроме твоих сообщений. Кроме того, что ты помнишь про чеснок. — Этого достаточно для начала. Она остановилась у скамейки. Села, подобрав полы пальто. Я сел рядом — на расстоянии вытянутой руки, ровно таком, чтобы она могла отодвинуться, если захочет. Она не отодвинулась. — Когда умерла моя мать, — заговорила она вдруг, тихо, глядя на фонарь, — отец изменился. Стал жёстче. Закрытее. Он решил, что теперь всё в его руках — моё будущее, моя карьера, мой брак. Я пыталась протестовать, когда была моложе. Потом перестала. — Почему? — Потому что устала. Бороться с ним — это как биться головой о каменную стену. Он не слышит. Он просто… продолжает. — Ты не обязана слушаться его, Кайри. — Знаю, — она повернулась ко мне. В свете фонаря её глаза блестели. — Но я и не бунтую. Я просто… существую. Делаю свою работу. Избегаю смотрин. Жду, когда это закончится. — А оно закончится? Она помолчала. Потом произнесла едва слышно: — Когда он умрёт. Я ничего не ответил. Просто сидел рядом, чувствуя тяжесть её слов. Она говорила о смерти отца так же спокойно, как о погоде. Не со злостью. С обречённостью. И за этим спокойствием скрывалось что-то, чего она мне пока не рассказывала. — Ты замёрзла, — заметил я, глядя, как она поёжилась. — Немного. Я снял пальто и накинул ей на плечи. Она хотела возразить — я видел, как открылся рот, — но передумала. Вместо этого просто закуталась поплотнее. — Спасибо. — Всегда пожалуйста. Мы посидели ещё немного. Потом она встала, и мы пошли обратно к её дому — пешком, через спящие кварталы. У её подъезда горел свет. И там, прислонившись к стене, стоял человек, которого я не видел раньше. Высокий, в тёмном пальто, с гербом Минамото на лацкане. Его лицо было бесстрастным, а осанка — военной. Завидев нас, он выпрямился, и я почувствовал, как Кайри напряглась рядом со мной. Вся теплота, накопленная за этот вечер, испарилась в мгновение. — Минамото-сан, — произнёс человек, слегка поклонившись. — Ваш отец просил передать вам это. Он протянул конверт — белый, с красной печатью клана. Кайри взяла его молча. Пальцы не дрожали, но я видел, как побелели костяшки. — Благодарю, — произнесла она ледяным тоном. — Вы свободны. Человек поклонился ещё раз и растворился в темноте. Кайри осталась стоять с конвертом в руках. Я не двигался. — Откроешь? — спросил я. — Да. Она сломала печать — резко, одним движением. Достала листок. Прочла. Её лицо осталось каменным, но Шесть Глаз зафиксировали всё: как расширились зрачки, как сбилось дыхание, как дрогнула жилка на шее. Она сложила письмо обратно в конверт и убрала в карман пальто — моего пальто. Затем повернулась ко мне: — Спасибо за ужин, Годзё. Я пойду. — Кайри. — Спокойной ночи. Она развернулась и вошла в подъезд. Дверь захлопнулась. Я остался стоять на тротуаре, глядя на тёмные окна её квартиры, и внутри медленно, неумолимо закручивалась тревога. Что-то было не так. Не просто клановая формальность, не просто очередное предупреждение. Я видел её лицо там, в свете фонаря, когда она читала. Она не разозлилась. Не расстроилась. Она закрылась. Так, как закрываются перед чем-то страшным. И это было хуже всего. Я достал телефон. — Иджичи. — Годзё-сан? Сейчас час ночи… — Мне нужно знать, что содержится в письмах Минамото-старшего. Тех, что он отправляет дочери. Особенно — с красной печатью. — Годзё-сан, это личная переписка клана… — Иджичи. Ты помнишь, сколько раз я спасал твою жизнь? Пауза. Потом — обречённый вздох. — Да, Годзё-сан. Я постараюсь. Я отключился и посмотрел на окна её квартиры. Свет ещё не загорелся. Она стояла там, в темноте, одна, с письмом в кармане моего пальто. И я знал — что бы ни было в этом письме, оно только что разрушило весь наш вечер. Я не уйду. Я узнаю, что там написано. И помогу ей — даже если она снова скажет «убирайся».