Бонусная часть.1

Остров, который я выбрал для медового месяца, назывался Ао-Сима — крошечный клочок зелени посреди бескрайней бирюзы Тихого океана, в нескольких часах лёта от Токио. Он принадлежал одному старому клану, задолжавшему мне услугу, и я без зазрения совести эту услугу потребовал. Весь остров — в нашем распоряжении на две недели. Никаких миссий, никаких старейшин, никаких будок. Только мы. Когда вертолёт скрылся за горизонтом, оставив нас на белом песке с чемоданами и корзиной провизии, Кайри скинула босоножки, ступила босиком на влажный песок и, прикрыв глаза от солнца, тихо выдохнула: — Боже. Я думала, таких мест не бывает. — Бывают, — я встал рядом, засунув руки в карманы лёгких бриджей. — Просто ты всю жизнь провела в Токио и Киото. Надо было вывозить тебя раньше. — Надо было. Но ты был занят — спасал мир, разносил кланы, делал мне предложение. — И ждал, пока ты скажешь «да». Она повернулась ко мне и улыбнулась — без сарказма, без колкости, просто открыто и тепло. Солнце путалось в её волосах, которые она наконец отпустила до плеч, и я снова, в тысячный раз, подумал, что она самая красивая женщина на свете. — Я сказала «да», Годзё. Теперь терпи. — Терплю. С удовольствием. Мы поселились в небольшом бунгало прямо на берегу — лёгкая деревянная конструкция с панорамными окнами, открытой террасой и гамаком между пальмами. Внутри было просто: огромная кровать с москитной сеткой, ванная с открытым небом, минимум техники, максимум уюта. Я намеренно выбрал место без прислуги — хотел, чтобы мы остались вдвоём. Совсем вдвоём. Первый день прошёл в блаженной лени. Мы купались в океане, плавали наперегонки (я, разумеется, побеждал, но Кайри каждый раз требовала реванша), валялись на песке под палящим солнцем, а когда оно начало клониться к закату — устроились на террасе с фруктами и охлаждённым белым вином. — О чём думаешь? — спросила она, когда я слишком долго молчал. — О том, что ты наконец расслабилась. — Правда? — Да. Твои плечи больше не напряжены. Между бровей нет складки. Ты улыбаешься. Я не видел тебя такой... никогда. Она отвела взгляд, но улыбка осталась. — Знаешь, я всю жизнь ждала подвоха. С детства. В клане, в Министерстве, даже с тобой — первое время. Я думала: «Сейчас что-то случится. Сейчас он устанет. Сейчас всё рухнет». А оно не рухнуло. — И не рухнет, — я взял её руку, переплёл наши пальцы. — Ты теперь Годзё. Мы — одна семья. А семьи не рушатся. По крайней мере, моя — нет. — У тебя есть опыт? — Никакого. Но я быстро учусь. Она засмеялась — тихо, мягко, — и этот смех был лучшей музыкой. Вечером, когда солнце уже село и небо из оранжевого стало тёмно-синим, я повёл её на пляж. Не потому что планировал что-то особенное — просто хотел показать ей звёзды. В Токио их почти не видно из-за огней, а здесь, посреди океана, Млечный Путь растянулся от горизонта до горизонта серебристой рекой. — Вау, — выдохнула Кайри, запрокидывая голову. — Это невероятно. — Это всего лишь звёзды, — я пожал плечами. — Всего лишь? Годзё, ты видишь их каждую ночь своими Шестью Глазами. А я — нет. Для меня это чудо. — Тогда смотри. У нас вся ночь впереди. Мы расстелили плед прямо на песке, ещё тёплом после дневного солнца. Лёгкий бриз шевелил листья пальм. Океан тихо шептал что-то своё, накатывая волнами на берег и отступая обратно. Кайри лежала рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела в небо. Я смотрел на неё. Шесть Глаз фиксировали каждую деталь: расширенные зрачки — от темноты и удовольствия, замедленный пульс — признак покоя, лёгкая улыбка на губах, влажные после купания волосы, пахнущие солью и кокосом. — Ты смотришь на меня, а не на звёзды, — заметила она, не поворачивая головы. — Звёзды я видел миллион раз. А тебя такой — никогда. — Какой? — Счастливой. Она повернулась на бок и заглянула мне в глаза. В свете луны её лицо казалось фарфоровым — бледным, почти светящимся. Шрамы, оставшиеся после похищения и будки, почти зажили, но я всё ещё помнил каждый из них и целовал каждую ночь, когда она засыпала. Она думала, что я не замечаю, как она их стесняется. Я замечал всё. — Я счастлива, — произнесла она тихо. — Правда. Впервые в жизни — по-настоящему. Я наклонился и поцеловал её. Не жадно, не грубо — медленно, нежно, как целуют после долгой разлуки. Она ответила так же — мягко, доверчиво, её пальцы скользнули по моей щеке, задержались на скуле. Поцелуй длился целую вечность, и когда мы наконец оторвались друг от друга, я почувствовал, как воздух между нами наэлектризован. — Сатору, — прошептала она. — М? — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. — На пляже? — На пляже. Мы одни. Весь остров наш. И я хочу, чтобы ты любил меня под звёздами. Я усмехнулся, но внутри всё сжалось от нежности. — Ты сегодня командующая? — Я всегда командующая, Годзё. Просто иногда позволяю тебе думать иначе. Я рассмеялся и снова поцеловал её — на этот раз глубже. Мои руки скользнули по её плечам, спуская тонкие бретельки лёгкого сарафана. Ткань соскользнула вниз легко, как вода. Под сарафаном был белый купальник — простой, но сидевший на ней идеально, обрисовывая каждый изгиб, с тонкими завязками на бёдрах и глубоким вырезом. Я стянул с неё купальник — медленно, ткань за тканью, освобождая плечи, грудь, живот, бёдра. Она вздрогнула, когда ночной бриз коснулся обнажённой кожи, но я тут же накрыл её своим телом, согревая. Мои губы прошли по её шее, ключице, спустились ниже. Я целовал каждый шрам — тот, что на плече, тот, что на рёбрах, тот, что на бедре, — и шептал, что она прекрасна. — Ты говоришь это каждую ночь, — прошептала она. — Потому что это правда. Я приподнялся на локтях и посмотрел ей в глаза. Она лежала подо мной на пледе, обнажённая, в свете луны, и была самым красивым зрелищем, которое я когда-либо видел. Я стянул с себя бриджи и освободился от остатков одежды. Мой член уже был твёрдым, возбуждённым до предела. Я приставил головку к её входу — Шесть Глаз зафиксировали, как она уже влажная, готовая, как мышцы её тазового дна напряглись в предвкушении, как расширились зрачки, как участилось дыхание. Я медлил намеренно, растягивая момент, давая ей почувствовать это ожидание. Головка лишь чуть надавливала на вход, не проникая, и она застонала от нетерпения. — Сатору, не мучай, — выдохнула она, и в этом выдохе была и мольба, и приказ. — Я не мучаю, — прошептал я, наклоняясь к её уху. — Я наслаждаюсь. Ты такая мокрая для меня. Такая тёплая. Я чувствую, как ты пульсируешь, даже не входя внутрь. Ты хочешь меня, детка? — Да, — выдохнула она. — Всегда хочу. Я вошёл в неё — медленно, специально медленно, позволяя каждому сантиметру растягивать её, наполнять её до предела. Её влагалище обхватило меня тугим кольцом, и Шесть Глаз транслировали, как расслабляются и сжимаются мышцы, принимая меня. Я замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и моя правая рука легла на её грудь — тёплую, упругую, идеально помещающуюся в ладони. Я чуть сжал, и её сосок тут же напрягся под моей подушечкой большого пальца. Она застонала, выгибаясь навстречу. — Ты чувствуешь меня? — спросил я, начиная двигаться. Медленно, размеренно, с долгими выходами почти до конца и глубокими толчками обратно. Каждый раз, когда я входил до основания, она всхлипывала. Каждый раз, когда я выходил, она подавалась бёдрами вперёд, требуя большего. — Да, — выдохнула она. — Везде. Ты заполняешь меня всю. — Я хочу, чтобы ты чувствовала меня везде. Я наклонился и поцеловал её — глубоко, поглощая её стоны. Мой язык проник в её рот в том же ритме, в котором я двигался внутри неё, и она отвечала с той же страстью, запуская пальцы в мои волосы, притягивая ближе. Я ускорил темп — теперь толчки стали глубже, жёстче, но всё ещё контролируемыми. Шесть Глаз фиксировали, как расширяются капилляры на её щеках, как блестит испарина на висках, как учащается пульс, достигая ста сорока, ста пятидесяти ударов в минуту. Она была открыта передо мной полностью, и я видел всё. Я вышел из неё — резко, одним движением. Она вскрикнула от неожиданной пустоты. — Перевернись, — приказал я низко. — На живот. Она подчинилась мгновенно, перекатываясь на живот и приподнимая бёдра. Я провёл ладонями по её спине, по позвоночнику, по ягодицам, чувствуя, как она дрожит под моими прикосновениями. Шесть Глаз показывали, как напрягаются её мышцы, как она сжимает плед пальцами в ожидании. Я вошёл сзади — одним глубоким толчком, до самого основания. Она вскрикнула и выгнулась дугой, прижимаясь ягодицами к моим бёдрам. Угол проникновения был другим — глубже, теснее, достигая той точки внутри неё, которая заставляла её терять контроль. — О боже, — простонала она. — Вот так. Да. — Нравится, когда папочка берёт тебя сзади? — прошептал я, наклоняясь к её уху. Моя правая рука скользнула вперёд, пальцы нашли её клитор и начали массировать в такт движениям. — Да! — её голос сорвался на крик. — Да, папочка, да! Я двигался в этом ритме — глубоко, размеренно, с каждым толчком погружаясь до самого конца. Одна рука работала на клиторе, другая сжимала её бедро, направляя. Я чувствовал, как её стенки сжимаются вокруг меня всё сильнее, всё чаще, приближая её к пику. Но я не хотел, чтобы всё закончилось так быстро. Я снова вышел и перевернул её на спину. Она смотрела на меня огромными, затуманенными глазами, грудь тяжело вздымалась. — Теперь ноги, — сказал я, беря её за лодыжки. — На плечи. Я закинул обе её ноги себе на плечи — её бёдра приподнялись, попа оторвалась от пледа, и она оказалась полунавесу, опираясь только на лопатки и мои плечи. Угол входа изменился радикально — я вошёл глубже, чем когда-либо, под другим наклоном, достигая самой сути. Она вскрикнула и вцепилась пальцами в плед. — О боже, — простонала она. — Так глубоко... Ещё... Я продолжил двигаться в этом новом, более глубоком ритме. Каждый толчок достигал самого её центра, и я чувствовал, как её мышцы сокращаются вокруг меня всё сильнее, всё чаще, приближая её к краю. Моя правая рука всё ещё сжимала её грудь, большой палец описывал круги вокруг соска, а левая легла на её горло — не сдавливая, просто обозначая присутствие, фиксируя пульсацию сонной артерии. Шесть Глаз транслировали её приближающийся оргазм во всех деталях: волна мышечных сокращений, начавшаяся в тазовом дне, распространялась по всему телу; пульс достиг ста восьмидесяти; дыхание стало рваным, прерывистым; зрачки расширились до предела. — Кончи для меня, — прошептал я. — Сейчас. И она кончила — громко, с криком, который разнёсся над пустынным пляжем и затерялся в шуме океана. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг меня в серии конвульсивных спазмов, выжимая меня до предела. Я смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на капли пота на висках, — и не мог оторваться. Это была самая красивая картина в моей жизни. — Теперь я, — выдохнул я и ускорился. Мои толчки стали резче, глубже, отчаяннее. Она всё ещё дрожала после оргазма, но принимала меня полностью. Я чувствовал, как разрядка подступает — от основания позвоночника, через живот, к самому центру. И когда я кончил — глубоко, с низким, гортанным рыком, — мир на мгновение перестал существовать. Осталось только её тело, её тепло, её имя на моих губах. Я осторожно опустил её ноги обратно на плед, укрыл нас обоих лёгким покрывалом и притянул её к себе. Она прижалась ко мне, всё ещё дрожа, и я гладил её по спине, чувствуя, как постепенно замедляется её сердце, как расслабляются мышцы, как дыхание становится ровным и спокойным. Шесть Глаз фиксировали, как уровень кортизола падает, а окситоцин — растёт. Она была не просто удовлетворена. Она была счастлива. И я был счастлив вместе с ней. — Знаешь, — произнесла Кайри, когда дыхание восстановилось, — я никогда не думала, что у меня будет такое. Медовый месяц. Остров. Звёзды. Ты. — А теперь? — Теперь я думаю, что заслужила это. Мы заслужили. — Определённо. Она прижалась ближе, и я укрыл её пледом. Мы лежали на песке, глядя в небо, и я чувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим. Впереди было ещё много ночей, много дней, много лет. Но эта ночь останется со мной навсегда. Ночь, когда моя жена впервые назвала меня счастьем.