Часть 27. Эпилог

Я открыл портал, схватил Мегуми за плечо и шагнул в разрыв. Мир свернулся в точку и взорвался холодным горным воздухом. Мы стояли на каменистой площадке перед древним храмом, вросшим в скалу. В лицо ударил ветер, пахнущий снегом и хвоей. Но я не чувствовал холода. Я не чувствовал ничего. Перед нами, прямо на каменных плитах, стояла будка. Та самая. Розовая коробка, которая теперь была открыта — стены раздвинулись обратно, вернувшись в исходное положение, будто ничего не произошло. Будто она не убила только что человека. Будто она не убила только что мою женщину. Шесть Глаз отключились. Я не понял, когда это произошло. Возможно, в тот момент, когда экран погас и раздался треск. Возможно, когда я закричал. Но сейчас мир передо мной был плоским, обычным, лишённым бесконечных потоков информации. Я не видел её энергии. Не видел следов тепла. Не видел пульса, дыхания, сердцебиения. Мир молчал. И я молчал вместе с ним. Мои ноги шагнули вперёд сами. Я не приказывал им. Я вообще ничему не приказывал. Тело двигалось отдельно от меня — медленно, механически, как сломанная кукла. Мегуми что-то говорил за спиной — я слышал его голос, но слова не доходили. Звук был, смысла не было. Только шум. Я подошёл к будке. Внутри было темно, но дневной свет проникал сквозь открытый верх, выхватывая детали. Стены, которые только что сомкнулись до восемнадцати сантиметров, сейчас стояли на прежнем расстоянии — три метра в длину, три в ширину. Как будто они не убивали. Как будто они не ломали кости. Пол будки был залит кровью. Она ещё не засохла — тёмная, почти чёрная в полумраке, блестящая. Лужа, растёкшаяся от центра к краям. И в этой луже лежало то, что осталось от неё. Не тело. Тела не было. Только фрагменты. Осколки. Обрывки одежды, пропитанные алым. Светлая ткань её футболки — той самой, в которой она была в то утро, когда я поцеловал её в висок и ушёл к ювелиру, — теперь была красной. Полностью красной. Ни одного белого пятна. Я опустился на корточки. Медленно, как старик. Протянул руку и взял футболку. Ткань была влажной, тяжёлой от крови, ещё тёплой. Я аккуратно сложил её — пополам, потом ещё раз, потом ещё. Ровно, по швам, как она складывала мои рубашки. Движения были чужими, не моими. Я смотрел на свои руки и не узнавал их. Внутри была пустота. Не боль. Не ярость. Не отчаяние. Просто ничего. Как будто кто-то выключил рубильник, и всё, что делало меня Годзё Сатору — сильнейшим, невыносимым, живым, — исчезло. Осталась только оболочка. Пустая коробка, как эта будка. — Сатору. Сатору! Голос Мегуми пробился сквозь вату. Я медленно повернул голову. Он стоял рядом, бледный, с расширенными глазами. Его тени метались вокруг ног, но он сдерживал их. Он что-то говорил. Я не слышал. — ...надо отойти. Ты слышишь меня? Отойди от будки. Сейчас прибудут специалисты. Нужно... нужно сохранить улики. Сатору! Я моргнул. Улики. Да. Улики. Чтобы найти тех, кто это сделал. Чтобы наказать. Но наказывать было некого. Я уже знал, кто это сделал. Её отец. Асагао. Клан. Вся система, которая создала эту будку, этот приговор, эту казнь. Их было слишком много, чтобы наказывать. И в то же время их было недостаточно. Даже если я убью их всех — её это не вернёт. Я сложил футболку ещё раз. Теперь она была размером с ладонь. Маленький красный квадрат. — Годзё-сан! — сквозь шум ветра пробился голос Иджичи. Он бежал к нам по тропе, запыхавшийся, с планшетом в руках. За ним — оперативники Министерства, эксперты в белых костюмах, ещё кто-то. Люди, которые будут собирать образцы, брать пробы, проводить анализы. Люди, которые скажут мне то, что я уже знаю. — Мы... мы нашли сигнал, — выдохнул Иджичи, останавливаясь передо мной. Он посмотрел на будку, на лужи крови, на футболку в моих руках — и побледнел ещё сильнее. — О боже... — Иджичи, — голос Мегуми был резким. — Не стой. Работай. Он кивнул и отступил к экспертам. Специалисты в белых костюмах начали оцеплять территорию, расставлять оборудование. Я всё ещё сидел на корточках перед будкой, сжимая в руках красный квадрат. Я не мог встать. Не потому что не было сил — силы были. Просто не было причины. Зачем вставать? Куда идти? — Сатору. Нанами. Он появился с другой стороны площадки — высокий, прямой, в своём неизменном строгом костюме. Подошёл и встал рядом, не касаясь, но заслоняя меня от ветра. — Мы проведём ДНК-тест, — произнёс он ровно, без лишних эмоций. — Всего час. Ты должен услышать это, Сатору. Это может быть не она. — Это она, — сказал я. Мой голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Ты не знаешь этого. Будка могла быть подготовлена заранее. Кровь, одежда — всё это может быть инсценировкой. Подумай сам: если бы они хотели просто убить её, зачем транслировать это на весь мир? Зачем давать ей говорить? Это была не казнь. Это был спектакль. А в спектаклях важен финал, но не всегда он настоящий. Я поднял на него глаза. Его лицо было спокойным, но я видел — или мне казалось, что видел, без Шести Глаз, — как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Он тоже боялся. Он тоже надеялся. Но он умел держать лицо лучше меня. — Час? — спросил я. — Час. Может, меньше. Лаборатория работает в ускоренном режиме. Ты можешь подождать здесь или вернуться в Токио. — Я подожду здесь. Он кивнул и отошёл, оставляя меня одного. Мегуми сел на камень неподалёку, не глядя на меня, но я знал — он не уйдёт. Иджичи суетился с экспертами. Ветер выл в скалах. Я сидел на корточках перед будкой, смотрел на засыхающую кровь на полу и ждал. Час растянулся в вечность. Я не двигался. Не говорил. Не думал. Только смотрел на лужу крови перед собой и видел её лицо. Её глаза, когда она сказала «да». Её улыбку. Её последний взгляд в камеру. «Ты был бы отличным мужем, Сатору». Я не плакал. Слёзы не приходили. Приходила только пустота — огромная, чёрная, бездонная, — и заполняла всё внутри, вытесняя остатки тепла. Бесконечность не возвращалась. Шесть Глаз молчали. Я был обычным человеком, сидящим на холодной земле перед лужей крови своей женщины. — Годзё-сан, — голос Иджичи вырвал меня из оцепенения. Он подошёл неслышно, в руках планшет. Лицо бледное, но в глазах — что-то странное. Не ужас. Не горе. Что-то ещё. — Результаты... вы должны это увидеть. Мы закончили первичный анализ. Я медленно поднялся. Ноги затекли, спина ныла. Взял планшет из его рук и посмотрел на экран. Первая строка: «Анализ ДНК образцов из будки. Сравнение с эталонным образцом Минамото Кайри». Вторая строка: «Совпадение: 99,99%». Я замер. Перечитал. Ещё раз. Ещё. Буквы не менялись. Цифры не исчезали. Совпадение — девяносто девять и девять десятых процента. Кровь — её. Кости — её. Обрывки плоти — её. — Это значит... — голос Иджичи сорвался. — Это значит... — Это значит, что она мертва, — произнёс я. Мой голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. — Это значит, что Кайри больше нет. Иджичи не ответил. Мегуми застыл, глядя в землю. Нанами закрыл глаза. Я опустил планшет. Посмотрел на будку. На кровь — её кровь. На кости — её кости. На футболку, которую всё ещё сжимал в руках, — её футболку, пропитанную её кровью. Внутри было тихо. Так тихо, как не было никогда в жизни. Даже пустота, которая заполняла меня последний час, исчезла. Осталась только тишина. И в этой тишине я понял, что больше никогда не услышу её голос. Не увижу её улыбку. Не проснусь рядом с ней. Не поцелую её в висок перед уходом. Никогда. Это слово теперь звучало иначе — не как абстрактное понятие, а как приговор. — Сатору... — начал Мегуми. — Я в порядке, — перебил я. — Ты не в порядке. — Я знаю. Но я справлюсь. Я должен. Я не справлюсь. Я знал это. Но я должен был сказать это, чтобы он отстал. Чтобы все отстали. Я развернулся и пошёл прочь от будки, сжимая в руке красный квадрат — всё, что осталось от женщины, которую я любил. Ветер выл в скалах. Я шёл, не оглядываясь, и чувствовал, как с каждым шагом внутри что-то умирает. Надежда. Последняя искра надежды, которую зажёг Нанами своим «это может быть не она», погасла. И вместе с ней погасло что-то во мне. Что-то, что делало меня человеком. Остался только сильнейший. А сильнейшему не нужна надежда. Сильнейшему нужна только цель. И цель у меня теперь была. Смерть отца Кайри была быстрой. Я узнал об этом через несколько часов после того, как эксперты закончили сбор образцов. Иджичи получил сообщение из поместья Минамото и передал его мне — тихо, с задержкой, будто боялся, что ещё одна новость меня сломает. Зря боялся. Ломаться было уже нечему. — Минамото-старший скончался, — произнёс он, глядя в планшет. — Сердечный приступ. Сразу после трансляции. Он смотрел её в прямом эфире. Я молчал. Он смотрел трансляцию. Сидел в своём кресле, укутанный в пледы, и смотрел, как его дочь — умирает в будке. Смотрел, как она смеётся ему в лицо. Смотрел, как она говорит, что его род кончится на ней. И его сердце не выдержало. Поэтично. Она убила его своими словами — единственным оружием, которое у неё оставалось, когда стены сомкнулись до восемнадцати сантиметров. Даже умирая, она победила. — Где он сейчас? — спросил я. — В поместье. Врачи констатировали смерть час назад. Тело готовят к похоронам. — Никаких похорон. Кремировать. Прах развеять над горами, как он сделал с Рэй. Пусть земля, которую он топтал, станет его могилой. Иджичи сглотнул, но записал распоряжение. Никто не спорил. Никто не осмелился бы спорить со мной в этот день. Поместье Минамото встретило меня тишиной. Слуги разбежались — кто-то забрал вещи и ушёл ещё до моего приезда, кто-то прятался по углам, опасаясь гнева сильнейшего. Асагао уже арестовали оперативники Нанами — я распорядился взять её сразу после того, как ДНК-тест подтвердил смерть Кайри. Она сидела в камере Министерства, ожидая суда. О ней я подумаю позже. Сейчас я шёл по пустым коридорам родового гнезда, где выросла моя жена, и мои шаги эхом разносились под сводами. Шесть Глаз не работали — или работали, но я их не слышал. Мир оставался плоским, серым, лишённым красок. Я двигался как в тумане, и всё, что происходило, казалось сном. Плохим сном, от которого невозможно проснуться. Рэн ждал меня в главном зале. Он стоял у окна, закутанный в тёплый шарф, и смотрел на сад, где когда-то играла маленькая Кайри. Увидев меня, он повернулся. Его лицо было бледным, но спокойным. Он уже знал. Все знали. — Я слышал о тесте, — сказал он тихо. — Мне жаль. — Мне тоже. — Что теперь будет с кланом? Я посмотрел на него. Он не был Минамото по крови — ДНК-тест давно это подтвердил. Он не был сыном старика. Он был просто больным парнем, которого Асагао использовала как пешку. Но он был единственным, кто не предал Кайри. Единственным, кто помогал нам всё это время. И она считала его братом. — Ты станешь главой клана, — сказал я. Он моргнул. — Я? Но я не... — Знаю. Не Минамото. Не наследник. Не сын. Но Кайри бы хотела, чтобы клан возглавил кто-то, кто не запятнан кровью. Кто не убивал женщин. Кто не казнил детей. Ты — единственный. Я настоял перед Министерством. Они согласились. — Они согласились, потому что ты сильнейший. — Они согласились, потому что у них нет выбора. Он долго смотрел на меня, потом медленно кивнул. Я видел, как тяжело ему даётся это решение. Он не хотел власти. Он хотел просто жить — столько, сколько ему осталось. Но он понимал, что это его долг. Перед ней. — Я сделаю это, — произнёс он. — Ради неё. Я изменю клан. Отменю все эти... приговоры, будки, казни. Я сделаю так, чтобы имя Минамото перестало быть синонимом смерти. Обещаю. — Хорошо. Я прослежу, чтобы у тебя была поддержка. И защита. Если кто-то из старейшин попробует оспорить — пусть приходят ко мне. — Думаю, они не рискнут. — Правильно думаешь. Я развернулся и вышел из зала. Рэн остался стоять у окна, глядя на старый сад. Я не знал, увижу ли его снова. Не знал, выживет ли он. Но я знал, что он справится. Потому что он был единственным, кто не предал. Суд над Асагао состоялся через три дня. Закрытый, без публики, без журналистов. Только Совет Министерства, я, Нанами и сама подсудимая, которую ввели в зал в наручниках и сером тюремном кимоно. Она выглядела плохо — без косметики, без дорогих украшений, без маски величественной хозяйки. Обычная женщина с потухшими глазами. Но когда она увидела меня, в этих глазах вспыхнул страх. Она знала, что я могу убить её одним движением. Знала, что никто не остановит. И ждала этого. Я не убил. — Пожизненное заключение, — произнёс председатель Совета, зачитывая приговор. — В одиночной камере. Без права на свидания. Без права на апелляцию. Без права на досрочное освобождение. Асагао молчала. Только губы дрогнули. Я подошёл к ней — медленно, не спеша, — и заглянул в глаза. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде был ужас. — Ты думаешь, я убью тебя, — произнёс я негромко, чтобы слышала только она. — Нет. Ты сгниёшь здесь. Я даже руки марать не буду. Ты будешь умирать долго и больно, до конца своей жизни, в четырёх стенах, без света, без надежды, без единого человека, который вспомнит о тебе. Ты будешь молить о смерти, но смерть не придёт. Потому что я хочу, чтобы ты жила. Жила и помнила каждый день, что сделала. И знала, что Кайри победила. А ты — никто. Она всхлипнула — тихо, сдавленно. Я отвернулся и вышел из зала. Нанами последовал за мной. — Ты действительно не хочешь её убить? — спросил он, когда мы шли по коридору. — Смерть — это слишком легко. Она не заслужила лёгкого конца. — А ты заслужил лёгкого конца? Я остановился. — Что ты имеешь в виду? — Ты наказал её. Наказал Минамото-старшего. Наказал всех, кто был причастен. Но себя ты не наказал. Ты винишь себя за то, что не спас её, — я знаю. Я видел, как ты смотришь в стену по ночам. Я слышал, как ты кричал, когда экран погас. Ты можешь наказывать других сколько угодно, но легче тебе не станет. Единственный, кто может тебя простить, — она. А её нет. Я сжал челюсти. — Я знаю, — сказал я. — Знаю. Но я должен сделать хоть что-то. Иначе я сойду с ума. — Ты не сойдёшь. Ты сильнее, чем думаешь. Но тебе нужен покой. Не месть. Покой. Я не ответил. Я пошёл дальше по коридору, а его слова остались звучать в голове. Покой. Какой покой может быть у человека, который потерял всё? Архив Минамото я опубликовал на следующий день. Все триста четыре дела. Все шестнадцать видео казней. Чертежи будки, подписанные прапрадедом. Список имён, дат, статей приговора. Я выложил это в открытый доступ — на магические форумы, в новостные каналы, в рассылку Министерства. Без купюр. Без цензуры. Без комментариев. Мир должен был знать, кем были Минамото. Мир должен был видеть, что они сделали. Реакция была взрывной. Магическое сообщество, привыкшее к осторожным заявлениям и закулисным играм, захлебнулось в потоке информации. Клан, который столетиями считался оплотом традиций и благочестия, оказался фабрикой смерти. Триста четыре убийства. Женщины, мужчины, дети. Казнённые за непослушание, за отказ от брака, за «неподобающее поведение». За то, что посмели быть собой. Газеты выходили с заголовками, которые я не мог читать без боли. «Минамото: двести лет террора». «Будка Страсти — не легенда, а орудие казни». «Кайри Минамото: последняя жертва или первая победительница?». Её имя стало символом. Символом борьбы. Символом женщины, которая не сломалась. Я читал эти статьи и чувствовал гордость — гордость за неё, — и одновременно пустоту, потому что её больше не было рядом, чтобы это увидеть. Нанами сказал, что Совет Министерства созвал экстренное заседание. Старейшины требовали закрыть архив, прекратить публикации, «не позорить магический мир перед гражданскими». Я пришёл на заседание без приглашения и сказал ровно одну фразу: — Если кто-то попробует удалить хоть одно имя из этого архива — я лично прослежу, чтобы его собственное имя стало следующим. Тишина. Больше никто не спорил. Через неделю Рэн официально вступил в должность главы клана. Церемония была скромной — никаких хризантем, никаких лент, никаких гостей. Только он, я, Иджичи и несколько старейшин, которых он решил оставить в совете. Он зачитал указ об отмене всех древних приговоров, о запрете будок, о реабилитации всех казнённых. Их имена, все триста четыре, были выбиты на каменной стеле, которую он установил на месте старой лаборатории прапрадеда — той самой, где мы нашли архив. Я стоял у стелы после церемонии и читал имена. Юки. Рэй. Хидэо. Десятки, сотни незнакомых мне людей. И в самом низу — последняя строчка. «Минамото Кайри. Выжила в первой будке. Отомстила за всех». Единственное имя, которое не требовало даты смерти. Потому что для меня она не умерла. Она просто ушла вперёд. После церемонии Рэн подошёл ко мне и протянул маленькую деревянную шкатулку. — Это было в её комнате, — сказал он. — В поместье. Я подумал, ты должен это взять. Я открыл шкатулку. Внутри лежала брошь Рэй — та самая, с цветком вишни и змеёй. Она была слегка погнута, но цела. И рядом с ней — сложенный листок бумаги. Почерк Кайри. Всего несколько строк, нацарапанных явно в спешке, но её рукой. Её слова. «Если ты читаешь это, значит, меня нет. Значит, ты сделал всё, что я просила, и мой отец мёртв, а Асагао там, где ей место. Значит, мой клан изменился. Значит, архив опубликован. Значит, ты справился. Я знала, что могу не вернуться. Знала с того момента, как мы нашли те папки. Но я должна была идти до конца. Ты научил меня этому. Ты научил меня не сдаваться. Прости, что оставила тебя. Прости, что не сказала „да“ раньше. Ты был лучшим, что случилось со мной. Ты был моим единственным светом. Живи, Сатору. Живи ради меня. И когда-нибудь — не сейчас, не завтра, но когда будешь готов — будь счастлив. Я этого хочу. Я этого жду. Твоя Кайри». Я сложил письмо и убрал в карман. Брошь приколол к лацкану пиджака — туда же, где она носила её все эти месяцы. Она была тёплой. Или мне казалось. — Спасибо, — сказал я Рэну. — Она бы гордилась тобой. Ты закончил то, что она начала. — Нет, — я покачал головой. — Это она закончила. А я просто подобрал осколки. Я развернулся и пошёл прочь от стелы. Ветер нёс запах хвои и снега. Где-то вдалеке шумел Токио. Я возвращался домой — в пустой пентхаус, где на столе всё ещё стояла её кружка с отбитой ручкой, а на подушке ещё сохранился её запах. Я не знал, как жить дальше. Не знал, смогу ли. Но я знал, что она хотела, чтобы я попробовал. И ради неё я попробую. Я похоронил её в горах. Не на старом кладбище Минамото, где лежали поколения палачей, и не на токийском мемориале, где хоронили магов по протоколу. Я выбрал место сам — небольшую поляну на склоне горы, откуда открывался вид на Токио. Она любила смотреть на город с высоты. Говорила, что сверху он кажется спокойным — все огни, никакой грязи, только свет. Здесь всегда дул ветер, пахнущий хвоей, и по утрам пели птицы. Тихо. Мирно. Она заслужила покой. Надгробие я заказал из белого мрамора. Простое, без вычурных ангелов и клановых гербов, без помпезных эпитафий. Только имя. «Кайри Годзё». Моя фамилия. Потому что она сказала «да». Потому что она всегда была моей женой — с той минуты на кухне, когда запустила в меня полотенцем и закатила глаза. С той минуты в будке, когда назвала меня идиотом и поцеловала. С той минуты, когда я впервые увидел её и понял, что пропал. Мегуми стоял рядом, когда резчик заканчивал работу. Он долго молчал, разглядывая буквы, потом произнёс: — Старейшины будут недовольны. Она официально не носила твою фамилию. И её изгнали из клана. Формально она — никто. — Мне плевать, — ответил я, не отрывая глаз от надгробия. — Она бы не хотела оставаться Минамото. Она сама отказалась от этого имени. А фамилию Годзё она приняла. Она сказала «да». Пусть не в храме, пусть не при свидетелях, но она сказала «да». И она всегда останется моей женой. Всё остальное — пыль. Мегуми кивнул и больше не спорил. Он понимал. Он всегда понимал больше, чем говорил. Хоронили мы не тело — тела не было. Только то, что собрали эксперты из будки: фрагменты, которые ДНК-тест подтвердил как её. Я сам опустил урну в землю. Сам бросил первую горсть. Сам выровнял почву и установил цветы — белые альстромерии, её любимые, те самые, которые я дарил ей когда-то и которые она засушила между страниц ежедневника. Я стоял над могилой, пока рабочие заканчивали установку надгробия, и молчал. Мегуми ушёл, оставив меня одного. Я попросил его об этом. Мне нужно было побыть с ней наедине. В последний раз. Или в первый — теперь, когда всё закончилось. Шёл дождь. Мелкий, моросящий, почти невесомый — тот самый, что висит в воздухе и оседает на волосах серебристой пылью. Я стоял перед надгробием, держа в руках букет свежих альстромерий, и смотрел на её имя, выбитое в белом камне. Кайри Годзё. Дождь стекал по буквам, и казалось, что камень плачет. Или это я плакал. Не знаю. — Привет, — произнёс я наконец. Голос прозвучал глухо, но я продолжил. — Знаю, ты сказала бы, что надгробие слишком пафосное. Что белый мрамор — это перебор. Что я переплатил. Но я хотел, чтобы было красиво. Ты заслужила красивое. Ты вообще заслужила всё самое лучшее, а я... я не всегда это давал. Прости. Я замолчал. Ветер шелестел в кронах. Дождь барабанил по листьям. Я продолжил, потому что слова, которые я копил все эти дни, рвались наружу. — Я помню нашу первую встречу. Ты назвала меня идиотом на второй минуте знакомства. Сказала, что моя щека безвкусная, как моё эго. Я тогда подумал: «Кто эта женщина? Почему она меня не боится?» А потом, когда будка заставила нас целоваться, я понял, что ты — единственная, кто видит меня, а не сильнейшего. Ты плюнула на мой статус. Ты плюнула на мою силу. Ты просто была собой — язвительной, колючей, невыносимой. И я влюбился. Не сразу. Но с каждым раундом, с каждым поцелуем, с каждой твоей колкостью — я влюблялся всё сильнее. А когда ты кончила с моим именем на губах и тут же сказала, что ненавидишь меня, я понял: это навсегда. Я перевёл дыхание. Дождь усилился, но я не замечал. — Ты научила меня терпению. Научила ждать. Научила не сдаваться, даже когда ты говорила «убирайся», «это всего лишь секс», «ты мне не нужен». Ты врала, а я знал. Я всегда знал, что под этой ледяной бронёй прячется что-то живое, горячее, настоящее. И когда ты наконец позволила мне увидеть это — когда ты уснула на моём плече, когда ты впервые сказала «я тебя люблю», когда ты назвала меня папочкой и тут же закатила глаза, — я был счастлив. По-настоящему счастлив. Впервые в жизни. Я опустился на корточки перед надгробием. Теперь мои глаза были на уровне её имени. Кайри Годзё. Моя жена. — Знаешь, я ведь так и не подарил тебе кольцо. Я сходил к ювелиру. Выбрал платину, без камней, с гравировкой внутри. «Сатору и Кайри». Просто, элегантно, как ты любишь. Я вытащил кольцо из кармана — маленькую платиновую полоску, всё ещё хранящую тепло моего тела, — и положил на надгробие. Оно тихо звякнуло о мрамор. Дождь тут же покрыл его мелкими каплями. — Я так и не успел подарить его тебе. Но, думаю, ты бы всё равно сказала, что оно слишком дорогое, и закатила глаза. А потом улыбнулась бы — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую я видел всего несколько раз. И от этой улыбки у меня внутри всё переворачивалось. Я жил ради этой улыбки, Кайри. Жил ради тебя. И теперь я не знаю, ради чего жить. Не знаю, как просыпаться по утрам и не видеть тебя рядом. Как заваривать чай и не слышать твой голос. Как смотреть на Токио и не вспоминать, как мы стояли у окна, и ты прижималась ко мне, и мир был целым. Я протянул руку и провёл пальцами по выбитому имени. Камень был холодным, но шершавость букв под подушечками пальцев почему-то успокаивала. Как будто она была здесь. Как будто она слушала. — Я сделал всё, что ты просила. Архив опубликован. Асагао в тюрьме. Отец мёртв — его сердце не выдержало, когда он увидел тебя в будке. Ты победила, Кайри. Даже умирая, ты победила. Но меня это не радует. Потому что тебя нет. И никакая победа не вернёт тебя. Никакая месть. Никакие слова. Я замолчал. Дождь продолжал идти. Где-то вдалеке прогремел гром — тихо, едва слышно, как обещание грозы. Я опустил голову и закрыл глаза. Говорить больше было нечего. Всё, что я хотел сказать, я сказал. Осталась только пустота. И тишина. И дождь. И вдруг за спиной раздался голос. — Годзё, значит, оно и вправду идёт мне больше. Надеюсь, ты ещё не передумал на мне жениться. Я замер. Мир остановился. Дождь перестал существовать. Ветер стих. Остался только этот голос — её голос. Хрипловатый, слегка насмешливый, с той самой интонацией, которую я слышал в своих снах каждую ночь. Я медленно, очень медленно повернулся. Она стояла в нескольких шагах. Живая. В простой тёмной одежде, без броши, без колец, с уставшим лицом, на котором ещё виднелись следы синяков и ссадин. Волосы распущенные, намокли под дождём. Она опиралась на трость — видимо, кости ещё не полностью срослись после того, что с ней сделали, — но стояла. На своих двоих. И улыбалась той самой редкой, тёплой улыбкой. — Чёртова женщина, — выдохнул я. — Кайри Годзё. Она сделала шаг вперёд, чуть поморщившись от боли в боку, и остановилась прямо передо мной. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь со следами старых слёз, которых я не видел, но знал, что они были. Она подняла руку и коснулась моего лица — ледяными, но живыми пальцами. — Я же говорила тебе, Годзё. Я слишком упрямая, чтобы умирать.