Часть 1

У Владиславы глаза коричневые. Коричневые, как цвет детского карандаша — без вкраплений, без оттенков коньяка, шоколада, земли. Владислава высокая и сутулая. Владислава кудрявая. И пустая, как ваза без цветов. Владислава всегда одинаковая: высокая, сутулая, кудрявая, коричневая, пустая, с — как будто — окостеневшей правой рукой, сжимающей дореволюционную телефонную трубку с витым мягким шнуром, вырванным с мясом из тела аппарата. Владислава чаще бредёт, чем идёт; Владислава чаще спит, чем существует. Владислава умерла давно, но продолжает говорить в динамик: — Соедините с абонентом.

***

За окном день кудрявый, как облака, и необычно жаркий для мая, но из щели под балконной дверью тянет холодом. Перед окном на полу, подобрав ноги к груди и не дыша, спит Владислава. Ее позвоночник упирается в деревянный короб батареи. Внутри батареи живёт звук — стук, как гудки; стук, как шаги, — но Владислава его не слышит, ей снятся телефонные провода, увивающие город, она бежит по ним и ищет что-то. Шаги принадлежат Князю — тяжёлые, с пятки на мысок, одутловатые, как и он сам. Князь не поворачивает ручку, чтобы войти в комнату, потому что ручки в этой квартире не поворачиваются. Когда говорят «князь», собеседник часто представляет кого-то с бородой и, возможно, в мундире. У князя, смотревшего на Владиславу, не было ни того, ни другого, но была родословная, вобравшая в себя, как губка, стольких англичан, что в глазах, в зрачке, глубоко, можно заметить едва уловимый профиль Плантагенетов со старых гравюр. — Слава. — Князь подходит, останавливается, складывает руки на животе, смотрит на жёлтые обои, смотрит на шкаф из пятидесятых с идеально сохранившимся шпоном, и тяжело вздыхает. Владислава садится. Владислава открывает глаза и смотрит прямо перед собой на брюки Князя, забывая, что при разговоре смотрят в лицо. — Тут номер, мне задерживают оплату по векселю, сходи, узнай, что там да как. Произведи… — Князь неопределенно взмахивает рукой и снова вздыхает. Синички разоряют кормушку, прилепленную снаружи к стеклу на присоске. — Воздействие? Воздействие. Хорошо? Владислава протягивает руку, и только ладонь, повернутая вверх, а не вниз, избавляет жест от ненужных смыслов. Князь кладет на ладонь бумажку с номером телефона и пропадает, уходит и растворяется — все сразу и в один момент. Мышление Владиславы слабое: внимание давно сплелось с памятью — лента Мебиуса — и сгнило, но что-то ещё остается — искра? — оно позволяет осознавать себя: никогда бы не попросила соединить с Князем. Никогда. Владиславе не надо переодеваться, Владиславе не надо утруждаться: на ней всегда одни и те же американские зелёные левайсы и чёрный вязаный свитер с оленями; она подносит телефон к уху и смотрит на бумажку. В трубке щёлкает. — Станция слушает. — Голос женский, голос улыбается, он из того сорта голосов, что больше не существует — всегда немного удивлён. — Соедините с 431-83-32. — Соединяю! Синички замирают, а потом разом вспархивают — как будто бы их и не было. И Владиславы будто бы не было. Один только солнечный квадрат лежит ковриком перед окном.

***

Владислава опускает руку с телефоном и идёт вперёд. Она не смотрит по сторонам: не видит диван в серо-синий цветок, не замечает статуэтку балерины, которая тянет к ней руки, она перешагивает через плюшевого бегемота на ковре, увитом вензелями-проводами. Она ищет человека, мужчину, она чувствует, где он в квартире, и идёт туда, но зачем-то смотрит вправо. В комнате обои полосатые, синие, полоски как кисточкой нарисованы. У стены с полосками стоит деревянная кроватка, в ней сидит ребёнок с изумительно чёрными кудрями. Ребёнок показывает пальцем на бегемота, через которого Владислава перешагнула, выкрикивает: — Дай! Что-то странное происходит с Владиславой, когда она смотрит на ребёнка — он не похож ни на что в её памяти, потому что память умерла, но она понимает, что ребёнка зовут Света. — Дай! Владислава открывает рот, но не знает, как говорить, когда у рта нет телефона. Владислава понимает, что воздействие на мужчину можно провести через ребёнка, но что-то живёт в неживом теле. Что-то тлеет у самого основания черепа — это не душа и не сознание, и не телесная память. Другое. Из-за этого другого Владислава поднимает бегемота и отдаёт ребёнку. Владислава пытается вспомнить. Света. Имя в голове выделяется курсивом, оно красное и мигает, пульсирует, от этого больно и жарко. Владислава не может больше думать, ей надо доделывать начатое, но она видела ребёнка, держала его бегемота — плюшевого, плюшевого и плотно набитого, с озорными глазами, и бегемот теперь ей мешает, бегемот и ребёнок, стискивающий бегемота. Владислава бредёт на кухню, сжимая телефон, шнур вьётся за ней. Слишком высокая Владислава вдруг становится ещё выше, и позвоночник сгибает сильнее, она сейчас упадёт лицом в пол, потому что… Владислава не знает что «потому что». Кухня очень маленькая, кухня в хрущевке, четыре квадратных метра. Владислава выходит из коридорчика и прямо перед ней холодильник оливкового цвета, дальше по стенке вправо стол-книжка, разложенный наполовину и, наконец, мужчина у форточки. Он оборачивается, он тоже открывает рот — все в этой квартире разучились говорить, все, кроме ребёнка. — Я всё верну! Я всё верну! Только не трогай! — Мужчина плюхается задницей на стул и пытается отползти, но ползти-то некуда — упирается в спинку, заваливается назад, бросает во Владиславу стеклянной баночкой, бычки разлетаются по кухне стрекозами. Владислава не шевелится. Ей не страшно, она не злорадствует, не предвкушает, Владислава поднимает руку с телефонной трубкой, шнур змеится, удлиняется, обхватывает чужую шею, вздергивает мужчину под низкий потолок, над витражной тяжёлой люстрой с медными прожилками. Мужчина дрыгает ногами, как лягушка, хрипит, краснеет, бьётся, но ничего не может сделать. Потом телефонный шнур отползает, укладывается на полу колечком, мёртвый и засаленный. Владислава показывает пальцами четыре. Четыре дня. И подносит трубку к уху. — Станция слушает. — Соедините с 138-08-43. — Соединяю!

***

Владислава смотрит на телефон. С кем она разговаривает? Каждый раз, каждый день, каждую неделю-месяц-год. Владислава хотела бы задать этот вопрос себе или голосу в трубке, но не может его сформулировать. — Станция слушает. — Соедините со Светой. — Вы должны назвать номер абонента. — Света. — Вы должны вспомнить, Владислава, иначе ничего не получится. «Вспомнить», — поговаривает Владислава одними губами и ложится спать у батареи.

***

Князь входит, не поворачивая ручки, смотрит на ватное красное одеяло без пододеяльника, и тяжело вздыхает. — Ну, вот, Антон, знакомься. Антон протискивается в комнату. У него длинные узловатые пальцы и очки в оранжевой оправе, он всегда смотрит поверх них. — Что ж она у тебя на полу спит, как собака? — Кровать её не устраивает. — Князь показывает на металлическую икеевскую кровать, которая никогда не была тронута, потом засовывает большие пальцы за подтяжки. — И давно она так? Антон подходит, приподнимает одеяло: видно кусок зелёных джинсов и шнур телефона. — Всегда, но в последнее время как будто хуже. Она теперь постоянно спрашивает в телефон про какую-то Свету и иногда не слышит, что говорю. Антон не психиатр, Антон не врач-терапевт, но Антона все равно позвали, потому что Антон думает быстрее всех. Несколько раз Антон думал даже быстрее Семёнова Николая Николаевича¹, но только несколько раз. — Ты нарушал процедуру импринтинга? Князь морщится и потирает подбородок. У него белая рубашка и ногти аккуратно подпилены. — Как тебе сказать. — Честно. — Когда гроб с ней вырыл, заставил её глаза открыть, как назло прибежал кладбищенский сторож и пришлось с ним разбираться. Задержка была минут в пять, она в это время просто лежала. — То есть импринтинг не сразу случился. И что ты её держишь тогда? Подтяжки Князя оттягиваются большими пальцами его рук. Потом их отпускают — щёлк. Обычно так обозначают конец мысли, но Князь не все — этим он обозначает начало терпения, Владислава точно это угадывала, но сейчас Владислава спит и никто не скажет Антону, когда стоит остановиться. — Всё было нормально. Она не говорила, а если не работала, то спала. Никаких срывов. — Слушай, я химик, что ты от меня-то хочешь? — Так смешай ей что-нибудь, химик. — Князь перестаёт быть одутловатым и становится идолом с острова Пасхи. — Знаешь, как говорят, долг платежом красен. Антон смотрит на торшер: красный абажур с желтой бахромой, деревянная нога, деревянное основание. Антон поджимает губы. — Хорошо, буди её. — Слава! Владислава садится, но в себя не приходит. Одеяло продолжает её укрывать с головой, но тепла не даёт. Имя ворочается в голове и причиняет боль в висках. Одеяло стягивают и тянут руку к лицу, Владислава этого не видит — её глаза пока закрыты, но она ощущает, как чужие пальцы раздвигают воздух уже у самого носа — перехватывает — теперь в одной руке телефон, а в другой тёплое, тонкокостное, отвратительное, оно не оттягивает руку, как якорь трубки, оно извивается разрубленным червем. — Князь! — Слава, отпусти его! — Пальцы разжимаются, рука освобождается. — Это Антон, слушайся его! Бога ради, да что ж за неделя такая… — Шёпот исчезает, Князь исчезает, но рядом кто-то дышит. Владислава не хочет, чтобы рядом кто-то дышал, но терпит. — Ну, посмотри на меня. Владислава открывает глаза и смотрит в чужое лицо, как будто это может принести ей ответы, как будто может принести ей рефлексию и понимание момента. Антон лезет к её зрачкам штукой без имени, заставляет смотреть вверх, вниз, вбок, и Владислава делает, смотрит, выполняет команды, как будто это может помочь имени в голове найти свое место. В какой-то момент Владислава перестаёт слышать, что приказывают, в голове появляется шум, как шум на линии, мёртвый шум, а потом в шуме проявляются голоса, не голоса Антона и Князя, другие: «Водичка, водичка, Умой мое личико». Смех. Владислава почти понимает, а потом её телефон тянут, её телефон выворачивают, её телефон похищают, она дергает рукой и не глядя бьёт наотмашь. — Твою мать! Антон валится на пол, прижимает руку ко лбу, из-под пальцев течёт кровь, но заканчивается, так толком и не начавшись. Голоса не возвращаются, потому что голоса внутри, а не снаружи, и найти их непросто. Владислава смотрит в пустоту и видит в пустоте паркет-елочку, а Антон смотрит на кудри, смотрит на коричневый цвет, смотрит на телефон. — Ничего, мы тебя починим, Слава, будешь как новенькая. — Он улыбается. Он больше не поджимает губ.

***

— Станция слушает. — Соедините со Светой. — Владислава, вы просите это каждый день, спросите что-то новое, я в вас верю. — Света? — Нет, я Владислава. Лучшая из оставшихся трех частей. — Соедините со Светой. — Ох.

***

Антон приходит, когда Князя нет дома; Владислава слышит шаги, дёргается, как будто вместо шагов — удары телефонным шнуром. Нельзя одновременно сторожить дом и слушаться Антона, искра в основании черепа говорит бей-и-убей, но Владислава не шевелится — искры недостаточно для свободы воли. — Так, давай, быстрее. — Когда одеяло сдёргивают, Владислава сжимает веки с силой: чернота становится с белыми проблесками. — Почему телефон, а? Почему ты с ним срослась?.. Ей открывают рот и вливают что-то в глотку. Владислава не видит цвета, но чувствует вкус — бирюзовый. Бирюзовый льётся, запаивает нос, рот, глаза, уши, сосуды, Владислава пытается поднести руку с телефоном к уху, но её прижимают коленом к полу, к паркету, а за окном веселятся синички. И когда секундная стрелка дёргается между пятью и шестью на часах «Слава», стоящих на прикроватной тумбочке, Владислава умирает во второй раз. Фокус её сознания, сдавленный по краям лошадиными шорами, схлопывается окончательно, оставляя после себя только звук закрывающейся двери.