Часть 2

Антон морщится, встаёт, бросает пустой пузырёк на пол и вытирает руки — особенно тщательно между пальцами — о красное, расцвечивая его бирюзовым. — Не вышел каменный цветок. Не всегда получается починить испорченное — импринтинг отменяет только смерть; а ведь какой мог быть прорыв — значимей, чем открытие цепных реакций. Теперь придётся самому разбираться с Князем. С ним бы и так пришлось разбираться, но Антон надеялся, что неорганическая химия, разбавленная алхимией, сотворит чудо. Чуда не произошло: Антон и химия, и алхимия сотворили очередной труп, который уже никак не использовать. Антон поворачивается к трупу спиной, делает два шага в сторону двери — с глаз долой, из сердца вон. Труп дергает ногой. Труп снова становится Владиславой — во второй раз. Третьего не будет, он под запретом. Владислава слышит имя, Владислава слышит шепот, шепот из трубки — подтягивает телефон к уху: женщина — тоже Владислава — говорит про глаза. Откроешь, и колдун сожрёт тебя — выжжет остатки мозгов. — А ну-ка, посмотри на меня! — Владислава не видит, но слышит, как Антон улыбается — ликование. Она пытается встать — ноги разъезжаются; ощупывает языком — зубы, небо, десны в бирюзовых наростах; выворачивает то ли рвотой, то ли словами. — Хер. Тебе. — У Владиславы больше нет искры, у Владиславы позвоночник горит. — Смотри на меня! Хватает первым, хватает за волосы, тянет на себя, Владислава выкручивается, но правая рука почему-то разжимается — трубка падает, проскальзывает по паркету, отброшенная чужой ногой. Владислава кидается на звук, Антон вцепляется сзади, теперь со спины, пытается дотянуться до глаз. Ничего не получается: Владислава перехватывает запястья, оттягивая чужие руки от лица, но сил отбросить не хватает — без телефона правая рука как игрушечная, как ватой набита. Владислава падает кулем — Антон не успевает подхватить — быстро отползает в угол, в какой-то угол, не понимает, не видит, упирается спиной в торшер — желтая бахрома. — Антон. — Слова царапают глотку, царапают мозг, слова одновременно вспоминаются и проговариваются — очень сложно. Надо понять, где он стоит. Надо понять, где телефон, без него сводит пальцы. — Договоримся. — О чем? — На два часа. Шаг, скрип паркета, переступает с ноги на ногу. — Просто открой глаза, и все будет хорошо, чего боишься? Еще два шага. Владислава быстрее Антона, но Антон видит, а она только улавливает. В комнате пахнет «Красной Москвой». Флердоранж. Ирис. Флакон с крышкой-шишечкой разбит, или это так пахнет от неё самой? Владислава заводит руку за спину, сжимает ногу торшера — отпечатки вдавливаются в дерево — вскакивает и бьёт основанием туда, где у Антона должна быть голова. Чавк. Тишина. Ногти скребут. Владислава бьёт снова, бахрома окропляет кровью щёку. Кровь стекает к губам, капли ползут по носогубным складкам, но пахнет всё равно «Красной Москвой». Не поможет. Задержит. Падает на четвереньки и, не открывая глаз, начинает искать телефон, подушечки пальцев попадают в швы рассохшегося паркета, ногти подцепляют замазку, натыкаются на ногу Антона — колдунов торшерами не убивают. И наконец находят её, трубку — улетела почти под кровать, задержавшись около упаковки туалетной бумаги. Владислава сипит, не дожидаясь «Станция слушает»: — Соедините! 5! 34! 105! 1!

***

Падает набок, бьётся плечом об пол, вместо того, чтобы просто проявиться. Кричать начинают сразу же, даже раньше, чем получается встать: крик отскакивает от стен, как мяч, Владислава путается, теряет верх и низ, но продолжает сжимать веки. Она ищет опору, натыкается рукой на стол — прохладный, шпон под дерево, чувствует подушечками пальцев текстуру — тысяча маленьких углублений, наконец, встаёт. Владислава вертит головой, пытается понять, где она — вроде бы пахнет типографией, буквенной краской на листах — не понимает. Бегут совсем рядом — капель стука каблуков по плитке — она протягивает руку, хватает наугад — угадывает — за предплечье в чем-то синтетическом, сжимает пальцы так, что визжат. — Дай… — надо вспоминать, — нож. Ножницы. Всхлипывают, дергаются, Владислава встряхивает тело. Когда в её руках трубка, она может сделать больше, чем хочет. Это как… как… (Благословение!) Владислава улыбается от полуосознанного сравнения, оно ей нравится, оно вертится на языке, но так оскорбительно, что стоит оставить его себе, чтобы хохотать в темноте закрытых глаз. Что-то возвращается к жизни, и это не похоже ни на душу, ни на сознание, ни на искорку. — На! На! На! — Женский голос с каждым «на» забирается все выше и выше по октавам, ещё немного, и пробьёт потолок. В грудь тыкают кольцами ножниц — почему не острием? Это было бы логичнее. Владислава отпускает визгливый голос, берет ножницы. Если есть стол, значит, есть и стул. Не самое удачное место для задуманного, но и ждать нельзя — Антон не отцепится, Князь не отцепится, они будут тащиться за ней, как телефонный провод, пока не задушат. Владислава нащупывает стул, садится — жёсткий, казённый и определённо чёрный, от таких сразу же начинает болеть спина. Она упирает локоть левой руки в столешницу, под локтем что-то скользит, отвлекает. Трогает кончиками пальцами. Шифон, отчего-то кажется, что серый. Шарф. Выдыхает. Под столом гудит, надо слушать звук, тогда больно не будет. Пока слушаешь, боли нет. Боли нет. Владислава втыкает ножницы в закрытые глаза. В левый, в правый — по очереди. Больше никогда никого не увидит. Безопасность. (Благословение!)

***

Владислава стоит, повязывает на глаза найденный шарф — зачем, сама не знает. Так надо. Мелко трясет, Владислава покрывается холодным потом, чувствует, как тот стекает по позвоночнику, по щекам стекает что-то другое — как слезы, но вязкое, наверное, глаза. Слишком много звуков. Гудят. Едут — дорога. Бегут. Орут. Смеются — школа? Детский сад? Сколько сейчас времени? Что-то щелкает, громко, как будто бьют молотом. У Владиславы болит голова, она подносит руку к затылку, будто хочет попробовать нащупать боль и вырвать из мозгов, но там только кудри. Она по прежнему была бы пустой, если бы не боль: в ее памяти бреши, дыры, провалы и расселины. Любая пустота должна быть заполнена, и прямо сейчас пустота Владиславы заполняется звуками и черновороньим ничем. — По делам. Зато. Своим. Бегать. Только. — Владислава говорит ни с кем, может быть, с телефоном, может быть, со звуками, ей не становится легче, ведь легче становится только если матом орать, но орать пока тяжело. Надо что-то делать. Свободу она получила, почти получила — Князь и Антон пока существуют, — но куда теперь её приложить подорожником, Владислава не знает. Зачем ее подняли, зачем? Потому что, умирая, хотела жить? Может быть. — Сукины. Дети. Ненавижу. — Боль растекается по затылку разбитым сырым яйцом. Стучат, кричат, смеются, Владиславу трясёт. Вокруг имени темнота, она как оперенье ворона — чёрное только вдали, но если присмотреться, найдешь оттенки. И Владислава присматривается, ветер обдувает лицо, она чувствует, как концы шарфы трепещут, как крылья, вот сейчас, вот ещё… не выходит. Владислава подносит трубку к уху и ждёт заветного «Станция слушает». Она ждёт. Она ждёт. Она ждёт. Станция не слушает. — Алло… — Молчание. Владислава шмыгает носом. Наклоняет голову вниз и понимает, что не может пошевелиться — не знает, куда именно ей шевелиться. Пространство размывается. Думала, справится, но забыла, что для этого нужно время. Как теперь соединить себя с абонентом?.. Опять пустота, но теперь её хотя бы заполняют мысли: телефоны — точки, соединённые кабелями. Владислава помнит провода над городом, Владислава помнит провода под городом. Ей больше нравится над. Чернота вокруг имени двигается, расправляется вороньими крыльями, в зазорах между, где свет пробивается, она видит. — Протопоповский, 20. Владислава не исчезает, Владиславу тащит. Над.

***

Оказывается, трамвай по рельсам ходит звеняще. Солнце греет лицо и очень сильно макушку и плечи. Владислава понимает — стоит у подъезда. У подъезда дома в три этажа. Владислава чувствует — платок пропитался насквозь то ли кровью, то ли слезами, то ли «Красной Москвой». Она уже была в этом доме: Владислава помнит — украшен, как пронзён, красной стрелой по фасаду. Владислава помнит, как заходила в подъезд, помнит свое чёрное почему-то платье в пол, помнит, как смотрела вниз и видела свои чёрные туфли, которых касалось белое кружево подъюбника. Наверное, Владиславе нужна помощь, но чтобы её получить, надо сперва осознать необходимость, а Владислава ничего осознавать не хочет: сыта помощью по горло — Князь считал, что помогает ей, спасает её, вырывает из могилы — герой в доспехах на подтяжках. Она оборачивается, продолжая существовать в воспоминании, продолжая смотреть на туфли, делает три шага, протягивает руку и сжимает металл дверной ручки — он в подтеках краски, царапает руку. Владислава идёт по лестнице, ступени высокие, пахнет куревом и «Красной Москвой», снова «Красной Москвой». Наверное, это все же от Владиславы несет «Красной Москвой», отвратительной «Красной Москвой»: единственное, о чём запах напоминает — квартира Князя на Ленинском, на Протоповском должно безбожно пахнуть геранью. Терпким коралловым. Владислава нажимает звонок, ей отвечает канарейка и, наверное, она должна волноваться, ведь там Света, но уже-не-глаза пульсируют, мешают. — Кто там? — Это не Светин голос. Это голос двадцатилетней, такому голосу уже не интересны потешки. Владислава поджимает губы. Может, все же Света внутри?.. В глубине комнат. — Я. Владислава. — Кто?.. — Открывай. Дверь. — Трубка в руке делает голос убедительным — щёлкает дверной замок, скрипят петли. — Господи, что у вас с лицом?! Это что… — Света. Где? Из квартиры пахнет валокордином, картошкой и коралловой геранью. Света там. Владислава идёт вперёд, толкает плечом женщину. Владислава снова вспоминает: в коридоре зелёные обои с дамасками, ей, Владиславе, кто-то подарил их, и буфет с шишечками, на который залезла Света и кричала от страха — не могла сама слезть. Владислава останавливается. Светы нет. Запах есть, но он не тот — он тонкий, растворенный в валокордине. Владислава шмыгает носом. Опускает голову вниз, слушает шарканье тапочек по паркету. Снова паркет. Нет смысла вспоминать дальше. — За мной пришла. — Голос напевный, но уже не звенящий, от него, как и от квартиры, пахнет лекарствами. Старушка. — Ты. Не. Света. — Света? Катя, хватит, — причитания за спиной Владиславы обрываются, сменяются собачьим скулежом. — Так я Анна, а Света, мать моя, померла в семьдесят шестом. — Фамилия? — Взенкова. Вроде то. Владислава снова шмыгает носом и трёт лоб. У неё такая же фамилия? Она ведь выдуманная, да? Таких не бывает. Яков её придумал, он свою не помнил, потому что… Кто такой Яков? Света не от Якова, это второй, а первый? Это он дарил ей обои. Владиславу тошнит. — Ты уж Катю не трогай, она ж молодая, а я готова. — К. Чему? — Так помирать, восьмой десяток уже. Владислава пялится в крыло ворона, у неё мысли развязываются, как узел шифонового шарфа, ей бы вникнуть, но в голове только чернота, имя и боль. — Я. Не. За. Тобой. За Светой. — Так говорю ж тебе, мать моя уже в Чернево давно, на кладбище. Хорошее местечко мы ей нашли. Опоздала ты. — Чернево. — Ну да. Бутово Южное. — А ты. Внучка. Моя. — Хорошую ли жизнь прожила Света? Плохую ли? Владислава не хочет знать. У Владиславы в груди жжёт, но как это называется, она не знает. И знать не хочет. — Тебе. Нужно. Что. Внучка? — А я-то все думаю, в кого Катька у меня дылда такая, прям одно лицо. Так от мёртвых подарков брать нельзя. Ты же должна знать. — Владислава слышит, как щёлкают старческие суставы. — Ну что, будешь меня забирать? Владислава мотает головой. Владислава думает, не попросить ли вещь, но у неё уже есть вещь, она дергает правой рукой с телефоном, надо сперва починить эту вещь — найти третью часть, а потом просить другие. — Если. Проблемы. Номер. 038. Позвонишь. Она разворачивается. Идёт мимо Катьки — та плачет откуда-то с пола — и выходит на лестничную клетку. У неё нет больше имени — это плохо, она не хочет больше вспоминать — это хорошо и небольно, ей надо в Чернево, ей надо искать третью часть. У трубки должен быть аппарат. Она должна убить колдунов. Всех колдунов.