1. Надоело

      Лукас лежит на продавленном диване, укрывшись икеевским пледом. Ему восемнадцать. По крайней мере, так он выглядит, таким себя помнит. Русые волосы спутаны после сна, серые глаза уткнулись в стену. Щёки впали, а губы потрескались. Мог бы нравиться девушкам, если бы не болезненная обескровленная кожа и какая-то омерзительная аура, заставляющая большинство людей кривить лицо, поспешно отводить взгляд или трястись в несознаваемом первобытном ужасе.       Он садится, ставит ноги на холодный пол, но его ноги всегда холоднее. Голова кружится. Три дня. Трое суток он ничего не пил. Семьдесят два часа.       Взгляд скользит по комнате: серые обои с полоской света, прокравшейся из-за штор, безликая мебель за бесценок, и везде пыль, пыль, по всей кухне мятые пустые тетрапаки от томатного сока. Вычитал на каком-то дамском форуме, что для здоровья полезно, упился до тошноты. С виду, вроде, похож, но это совершенно не питательный эрзац. От ливера больше прока. В углу гитара, но руки давно к ней не тянутся. Хочется, но не можется. Не помнит, когда в последний раз играл. Совсем недавно, кажется, но дни такие одинаковые. «Семьдесят три часа.»       Голод — это не сосание под ложечкой и урчание в животе. Это дрожь и ноющая боль во всём теле, раздирающая сухость в горле, это перманентно обострённые клыки, царапающие губы, и неестественная острота слуха: он слышит, как за стеной дышат люди. Ноги сами готовы рвануть в соседнюю квартиру и устроить резню, но нельзя охотиться там, где живёшь. «Надо идти. Но так надоело. Надо идти. Надоело.»       Солнце окончательно проваливается за горизонт, когда он выходит из дома. Ночь встречает его морозным ветром с залива. Балтийское море чёрное, тяжелое, холодное. Волны с шумом лижут разномастную гальку. Небо сливается с водой в бесконечной черноте.       Лукас бредёт в сторону портовых районов, мимо складов, товарных контейнеров, ржавых кранов, похожих на доисторических ящеров. Воздух пахнет сыростью, техническими жижами, издалека ветер приносит едва уловимый запах перегара. Осенней ночью здесь вряд ли встретишь что-то по-настоящему живое. Только тех, кто уже умер как человек, но этого не заметил.       Лукас ищет не жертву. Он ищет того, на чьё исчезновение всем плевать. Мусор. Иронично подмечает свою участь помойного пса.       Вот он. Сидит на корточках у мусорного бака, в рабочей куртке, с лицом красным, опухшим, пористым. Мужчина лет пятидесяти, но выглядит на все семьдесят. Пьян в стельку, бубнит что-то себе под нос, раскачиваясь. Из нагрудного кармана торчит пустой шкалик. Сколько таких он всадил за сегодня? Одному богу известно.       Лукас приближается бесшумно. Глаза наливаются кровью, пересохшее горло невыносимо зудит. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Клыкастая пасть нараспашку. «Надоело.» Но тело уже не слушается. — Эй, парень, есть закурить? — сипло бормочет бродяга, поднимая мутные глаза.       Вместо ответа резкое движение. Лукас падает на него всем весом, вдавливает в песок. Бродяга слишком пьян, его попытки сопротивляться неуклюжи и нелепы. Он хрипит, когда цепкие пальцы сжимают горло, задирая голову вверх, открывая чёрную от грязи шею.       В вампирском укусе нет ни грамма кинематографичной нежности и эротизма. Настоящий вампир вгрызается, как зверь, разрывая кожу. Кровь хлещет горячей струей, заливает подбородок, брызги окропляют одежду. Чтобы их было меньше, Лукас плотно прижимается губами к свежей ране. Глоток. Ещё. Громкий, жадный глоток. Кровь тёплая, сытная, но отдает чем-то кислым — болезнью, старостью, бухлом. Он стоит на коленях в луже, припав к шее бродяги, и стонет, но не от наслаждения, а от омерзения. ***       Рута залипала в тамблере уже третий час. Монитор ноутбука электрическим светом вырывал из темноты комнаты её сосредоточенное лицо. Задумавшись, девушка изжевала все губы. Она перелистывала ленту быстро, автоматически: картинка, лайк, репост, следующая. Картинка, лайк, репост.       На экране мелькало то, от чего нормальный человек закрыл бы браузер и пошёл промывать глаза святой водой: разборки наркокартелей, кадры с жёлтыми лентами ограждений, фото ДТП и несчастных случаев в ужасном качестве. Разные разности в формалине, кости, черепа, кровь. В качестве разделителей между фото и видео в обязательном порядке ленты-гифки с блёстками, сердечками, цепями. Подписи к фоткам должны быть жуткими или грустными.       Рута не морщилась. Она отбирала лучшее. Вдохновлялась. Для неё это была эстетика. Последний год она вела аналогичный блог с шок-контентом, каждый день просмотры росли, собирали сотни реакций. Больше всего почему-то из Польши. Иногда люди писали в личку: «что с тобой не так?», и это было лучшей похвалой. Значит, задевает. Значит, работает. В этом вроде и есть смысл травмакора, по крайней мере, если пытаться найти в нём какой-то смысл.       Бесконечно рыскать по имиджбордам в поисках расчленёнки невозможно. Всё уже было, везде одно и то же. Таких блогов, как у неё, тьма. Рута откинулась на спинку стула, запустила пальцы в спутанные волосы и задумалась. Давно не выкладывала оригинальных фотографий, но ресурсов на собственные фотосеты нет, надо быстро, дёшево и сердито. С последнего поста уже прошла неделя, так можно и подписчиков растерять.       «Селфхарм,» — пришла первая мысль, и тут же отвалилась: этого добра и так хватает, недавно уже было. Потом пришла вторая. Рута улыбнулась. А что, если чья-то смерть? Медузы, выброшенные на берег, чайки со стеклянными глазами, рыбы, раздувшиеся в брюхе. Хорошо бы, чтоб с червячками, но они, должно быть, все перемёрзли. Всё это на фоне холодного, промозглого пляжа. Апокалиптический пейзаж.       Девушка встала, натянула растянутый свитер, сунула ноги в кеды. Телефон — в карман. Пауэрбанк — в маленький рюкзачок, где лежали бинты и антисептик: никогда не знаешь, где найдёшь подходящий кадр. Рута прокралась по скрипучему полу мимо родительской спальни и шмыгнула в подъезд. На улице моросило, пришлось идти быстрым шагом. Она знала, куда идти: к дикому пляжу, подальше от набережной и портов.       Дорога заняла не больше тридцати минут. Пляж был ожидаемо пуст. Ветер трепал волосы, бросал в лицо мелкие песчинки. Рута поёжилась и достала телефон.       И тут она его заметила.       Парень сидел на бетонном блоке, оставшемся от старых волнорезов. Обычная одежда, отросшие волосы намокли от мороси, вроде ничего особенного, но он был бледным, неестественно, болезненно бледным, даже для Клайпеды в ноябре. Ладони, торчащие из джинсовой куртки и служащие опорой сидящему на шершавой каменной глыбе, были настолько белыми, что отражали минимальный свет, попадавший на них. Она могла видеть только очертания его фигуры со спины, но даже так подметила его красивое сложение, но вместе с тем и такую мертвецкую тоску в каждой линии тела, что у Руты на секунду перехватило дыхание.       Она украдкой продолжала смотреть в ту сторону, не представляя, что будет делать, если он вдруг обернётся. Но парень не собирался поворачиваться. Вообще. Будто её не существовало. Будто весь мир крутился только вокруг его собственной пустоты внутри.       Дважды убедившись, что вспышка отключена, Рута торопливо навела камеру в сторону незнакомца, сделала фото и поспешила удалиться. На контент сегодня как на зло не везло. Прошлась ещё немного. Наткнулась на бродягу, но заметила его не сразу, так сильно он сливался с мусором и тёмной галькой. Грязная куртка, лицо в синяках, неестественная бледность. Он не двигался. «Спит», — подумала Рута и пожала плечами. Какая разница? Бомжи спят на пляже. Случается. Никто не узнает, что она видела и ничего не сделала. Это не её дело.       Она подняла телефон и начала снимать мёртвых медуз. В больших количествах они слишком похожи на инопланетную слизь. Подсветила фонариком. Не понравилось. Острым носком ботинка отпнула некоторые тела подальше, некоторые подвинула поближе, с головой погрузилась в поиск удачных кадров.       А Лукас так и сидел на бетонном блоке, не замечая ни девушки с телефоном, ни того, что оставил позади. Он смотрел на море и думал о том, что чувствует себя хуже, чем тот бродяга, чью кровь украл час назад, что гитара в углу, скорее всего, так и останется стоять нетронутой, а он четырежды с остервенением почистит зубы.