2. Стычка в круглосутке

      Улица выглядела как декорация к нуарной драме: фонари горели через один, оставляя между островками света огромные тёмные провалы, моросило. Ветер тянул с залива сыростью и водорослями.       Рута выскочила из подъезда, громко хлопнув дверью. В голове ещё звенели мамины слова, которые она слышала уже сто раз, но каждый раз они резали заново: «Ты ненормальная? Ты больная?» Можно подумать, это имело значение. Будто если бы Рута ответила утвердительно, мать бросилась бы что-то менять, а не просто нашла бы ещё один повод для праведного негодования. Это не просто период, мама.       Она шла быстро, не разбирая дороги. Кеды чавкали по мокрому асфальту, капюшон толстовки съехал набок, но она не стала его поправлять, всё равно волосы уже намокли и превратились в сосульки. Рута пошарилась в карманах, но не нашла там ничего кроме кучки мусора и пары монет. Идти было некуда. Домой нельзя, не сейчас. К подругам? Таких подруг, к которым можно было бы вваливаться посреди ночи с семейными проблемами, не водилось. В тамблер можно и на ходу, но там всё то же самое: бесконечный скролл, чужая боль, чужие травмы, которые уже не вызывали ничего, кроме лёгкой скуки. У всех всё одно, Рута не уникальна, и сейчас это взбесило бы её больше всего.       Круглосуточный магазин на углу горел ядовито-белым светом. Рута толкнула дверь и вошла.       Внутри пахло кофе из автомата, выпечкой. Пол был липким. За кассой скучала продавщица с лицом человека, который видел слишком много, хотя смена только началась. Рута прошла вдоль стеллажей. Снова сунула руку в карман, изучила свои скромные монетки. Денег хватило бы на пару поездок по городу, но раз уж Рута зашла в магазин, стоило бы что-нибудь купить. Она прошлась между рядов, всматриваясь в ценники, пока не наткнулась в отделе с хозяйственными мелочами на свечи с уценкой: три штуки, завалявшиеся после Хэллоуина, в потрёпанной упаковке. Чёрные свечи. Ей нужны эти чёрные свечи. Она уже придумала: что-то вроде пентаграммы нарисовано чем-то вроде крови у неё на груди, вокруг чёрные свечи. Символично. Эротично. Сотни лайков. Рута взяла их и добавила к покупке пачку белой пастилы. Сладкое помогало заткнуть внутренний голос, который иногда, в самые тёмные часы, шептал: «А может, мама права?»       С этими мыслями она повернула к кассе — и замерла.       Он стоял у витрины с напитками. Джинсовка, потёртая на локтях, мокрые русые волосы. Тот самый парень с пляжа. Она узнала его мгновенно: по силуэту, по бледности, по той странной тяжёлой ауре, висевшей вокруг него, как второй слой одежды, невидимый, но осязаемый.       Он не видел её. Смотрел на полки с соками, и в его лице не было ни капли живого интереса, только механическое сканирование. Рута заметила, как его пальцы дрогнули, когда он взял литровую упаковку томатного сока, и сжались слишком сильно, будто сок сделал ему что-то плохое.       Рута могла бы пройти мимо, могла бы сделать вид, что не узнала, но она была Рута, а Рута никогда не проходила мимо того, что выглядело интересно. — Эй, — сказала она, подходя ближе, — мы с тобой раньше не встречались?       Он обернулся резко, почти испуганно. Голубые глаза расширились на секунду, в них мелькнуло что-то звериное, загнанное, но тут же лицо снова стало непроницаемым и отчуждённым, как гипсовая маска. — Что? — спросил он. Голос низкий, немного хриплый от того, что в горле скопилась слизь. — На пляже, — повторила Рута, не смущаясь. — Ты сидел на бетонном блоке. Я тебя сфоткала, кстати. В кадр не специально попал, но композиция вышла огонь. Очень меланхолично.       Он смотрел на неё так, будто она говорила на незнакомом языке. Пауза затянулась. Рута вдруг заметила, как сильно под кожей проступает сетка голубоватых вен, особенно заметная при этом дурацком люминесцентном освещении, под глазами тени, а пальцы до сих пор сжимали томатный сок. — Ты местная? — спросил он наконец. — Ага. Родилась, выросла, но обязательно скоро уеду. Все уезжают в Европу. А ты? Я тебя раньше не видела. — Я… недавно переехал. — Откуда? — Не важно.       Рута усмехнулась. «Не важно,» — значит, либо что-то страшное, либо что-то скучное, в любом случае, это только подогревало интерес. Она перекинула свечи из одной руки в другую и сделала шаг ближе. Он не отступил, но и не приблизился, стоял как вкопанный, сжав челюсть так, что у нормального человека наверняка раскрошились бы зубы. — Слушай, — сказала Рута, наклонив голову. — Ты очень эстетичный. Он моргнул. — Что? — Эстетичный. Понимаешь? Вот смотришь на человека и думаешь: боже, какая фактура. Или текстура, я их путаю. Ты, типа, как чёрно-белая фотография, которую не надо обрабатывать. Внешность у тебя такая… Как у покойника. Ну, вампира типа.       Лукас молчал. Его лицо выражало что-то вроде растерянности, или даже страха. Рута не могла разобрать. Она сказала это легко, почти игриво, просто потому, что это правда вписывалось в её визуальный словарь: бледность, тени, меланхолия. Вампиры — это круто. Это стильно.       Лукас не засмеялся. Он вообще старался не раскрывать рот лишний раз, чтобы не засветить голодные клыки, только через узенькую щель издал короткий, гортанный звук — что-то среднее между смешком и всхлипом. — Смешная ты, — сказал он, но в голосе не было веселья. — Я серьёзно, — Рута пожала плечами. — Это комплимент, если что.       Она уже почти развернулась к кассе, но что-то внутри щёлкнуло. Не хотелось уходить. Не хотелось возвращаться домой. Да просто идти было некуда, хотелось стоять здесь, в этом дешёвом круглосуточном магазине, и смотреть на странного бледного парня с томатным соком, который он, кажется, ненавидел. — Слушай, — сказала она, поворачиваясь обратно. — Давай просто побродим по пляжу? Я всё равно туда шла. Ночью там красиво. Ну да, погода так себе, но вижу, ты из тех, кого дождь не пугает.       Лукас смотрел на неё, и в его глазах было что-то мучительное, как будто она предложила ему не прогулку, а выбор между жизнью и смертью. Упаковка сока в его руках жалобно хрустнула. — Не могу, — сказал он тихо. — Извини. — Почему? — Просто не могу.       Рута хотела спросить «почему?» ещё раз, но что-то в его лице остановило её. Он действительно не может. Не ломается, не придумывает отговорки. Не может, и всё тут. Буквально. — Ладно, — она потянулась к стеллажу с газетами и канцелярией, выцепила синюю ручку и, схватив его за запястье, быстро написала номер на бледной коже, как на бумаге. — На всякий случай. Если надумаешь. Или просто… ну, не знаю. Захочется поговорить.       Он не отдёрнул руку. Стоял и смотрел, как она пишет, будто загипнотизированный. — Пока, вампир, — бросила Рута на прощание и направилась к кассе, не оглядываясь.       Продавщица пробила свечи и пастилу, не подняв глаз. Рута расплатилась, сунула покупки в пакет и вышла в ночь. Морось не кончилась. Ветер стал сильнее. Она пошла к пляжу, просто потому, что сказала правду: ночью там было красиво. Потому что идти больше было некуда.       Она не знала, что Лукас вышел из магазина через минуту после неё, не знала, что он стоял под козырьком, глядя ей вслед, и в его голове билась одна единственная мысль: «Зачем я это сделал? Зачем снова взял этот бесполезный сок? Зачем позволил написать номер?» Она не знала, что он шёл за ней. На расстоянии, тенью, едва слышно, не потому, что хотел выследить и напасть, а потому что не мог иначе.       Лукас шёл за Рутой по мокрому песку, прячась в темноте между фонарями. Она выключила телефон, чтобы свет не портил картинку, и шла медленно, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть очередную медузу или выброшенный на берег мусор. Она не оборачивалась. Она была одна одинёшенька во всей вселенной.       С высоты дюны, скрытый кустами облепихи, Лукас смотрел, как она ходит по мокрому песку, как неуклюже ветер треплет её тяжёлые от воды волосы, как она иногда поднимает голову к небу, серому, низкому, беззвёздному, и замирает на несколько секунд, пытаясь что-то в нём найти.       Рута остановилась у самой воды, позволив маленькой волне лизнуть ноги. Достала телефон и сделала снимок: чёрное небо, чёрное море, тонкая полоска пены, белые носки кед. Мысленно подписала: «Ещё один шаг в бездну». Но это фото было не для блога, а для себя — маловато эпатажа.       А Лукас стоял в тени и просто смотрел. Потому что это было единственное, что он мог себе позволить. Не приближаться. Не прикасаться. Не надеяться. Было в ней что-то такое, что вцепиться ей в шею совсем не хотелось. Хотелось быть как она, или даже стать ею, есть пастилу и бродить по ночам просто потому, что захотелось, а не в поисках очередного бедолаги на ужин. Лукас сунул руки в карманы джинсовки и сжал зубы. На запястье синели цифры. Он не стёр их. И знал, что не сотрёт.