4. Девочка, которая заигралась

      Их переписка началась в ту же ночь и больше не прерывалась.       Сначала это были короткие сообщения о погоде, бытовых мелочах. Рута всегда писала первой: «Ты не спишь? Спишь? Извини, что поздно.» Лукас моментально отвечал, коротко, односложно, иногда слишком резко. Его пальцы застывали над экраном, когда она спрашивала о том, чем он занимается днём, где учится, есть ли у него друзья. Он плохо врал, но она не давила.       Потом сообщения стали длиннее. Лукас рассказывал о море, о гитаре, на которой больше не может играть, и бессоннице, которая его донимает, и «поэтому он устроился на ночную подработку и пишет только по ночам». Рута слушала, и её ответы всегда попадали в точку, будто она читала между строк то, что он не решался сказать.       Он переслушивал её голосовые.       Это началось случайно — она прислала короткое сообщение голосом, потому что пальцы замёрзли на улице. «Всё, до дома добежала. Там ветер такой, что с ног сбивает». Лукас прослушал это сообщение раз. Потом другой. Потом поставил на повтор и слушал, закрыв глаза. Так и началось. Она смеялась в середине фраз, иногда замолкала, будто забывала, что хотела сказать, а потом продолжала, как ни в чём не бывало. Говорила быстро, проглатывая окончания, и каждое второе слово было «короче», «типа» или «прикинь». Он чувствовал себя идиотом. Вампир, который переслушивает голосовые сообщения девушки, вместо того, чтобы как в романе Стокера залезть к ней в окно и, загипнотизировав, прокусить нежную шею. Это было бы смешно, если бы не было так отчаянно.       Рута пригласила его гулять на пятый день переписки. «Давай завтра, — написала она. — Ночью. Если будет луна. Или не будет. Всё равно будет круто».       Лукас смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна. Голод. Он снова не ел двое суток. Сорок восемь часов. Именно столько он мог вполне безболезненно держаться, особенно если время от времени что-нибудь проглотит. На третьи сутки становилось дурно. Инстинкт разливался по всему телу и напоминал о себе короткими импульсами. Завтра могло случиться всё что угодно. Он был опасен, и знал это, но всё равно написал: «Давай».       Он надел ту же джинсовку, единственную, в которой не стыдно выйти в люди. Застирал кровь с рукавов, но пятна всё равно остались, бледно-коричневые разводы на потёртом дениме. Он смотрел на них в зеркало и думал, заметит ли она. Спросит ли. Спишет ли на винтаж.       Рута ждала его у старого маяка, давно заброшенного, который торчал на краю мола как гнилой зуб. Она стояла спиной к ветру, кутаясь в кожанку поверх огромной серой толстовки, доходившей ей почти до колен, держала подмышкой маленький термос из нержавейки. Увидев Лукаса, она улыбнулась, не широко, а так, краешками губ, будто стеснялась своей радости. — А ты пришёл, — сказала она вместо приветствия. — А ты сомневалась? — Сомневалась. Такие парни, как ты, обычно не приходят. — Какие — «такие»? — Странные.       Лукас не нашёл ответа. Они пошли вдоль берега, медленно, не касаясь друг друга, хотя расстояние между ними было меньше вытянутой руки. Песок под ногами шуршал. Ветер дул с моря, солёный и холодный, и Лукас ловил себя на том, что вдыхает его глубоко — не потому, что нуждался в воздухе, а потому, что так дышат настоящие люди.       Они сели на бетонный блок, такой же, как тот, на котором Лукас сидел в первую их встречу. Рута открутила крышку термоса и налила себе чай. Пар клубился над кружкой, и Лукас смотрел на него, чувствуя, как внутри нарастает что-то тёплое и совсем не связанное с голодом. — Будешь чай? — Рута похлопала по термосу. — Пряный, с имбирём и мёдом. Это чтоб не разболеться. — Нет, спасибо. — Аллергия? — Аллергия. — На мёд? — Наверное. Вроде того. Она засмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. — Вроде того? Ты не знаешь, есть ли у тебя аллергия? — Что-то в этом роде.       Лукас выдавил улыбку. У него получилось. Она не стала уточнять. Пила чай маленькими глотками и рассуждала вслух о чём-то своём, иногда замолкая и глядя на море. Лукас украдкой рассматривал её профиль: нос с горбинкой, ресницы длинные — нарощенные или свои, он не разбирался. Ветер стал сильнее, трепал её волосы, выбившиеся из-под капюшона. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я иногда думаю, что было бы, если бы я просто шагнула. Плюх — и всё. Никто бы и не заметил.       Лукас замер.       «Она просто играет, — подумал он. — Но как-то чересчур уверенно, будто репетирует собственную гибель.»       Он представил на секунду женский крик, плеск воды, а после тишину, такую, после которой уже ничего не исправить, и до рези в глазах захотел, чтобы этого никогда не случалось. Чтобы она так и осталась девочкой, которая играет в смерть, не имея к ней никакого отношения. — Не надо, — сказал он тихо. Она обернулась. — Да шучу я. Не ссы. И засмеялась.       Лукас вспомнил свои ночи на этом же берегу, когда сам смотрел на воду, и его посещали те же мысли, но он даже не пытался, потому что догадывался, насколько это бесполезно в его случае. Простая и спокойная кончина была для него недоступной роскошью, его существование было одним долгим надругательством над жизнью. Её смех — надругательством не меньшим, ведь для неё, по крайней мере, всё конечно, и ей положено бояться. И он хочет, чтобы она боялась. Чтобы боялась по-настоящему, как боятся нормальные люди, у которых есть что терять: запирала дверь в квартиру, отшатывалась от края, чувствуя головокружение, и плакала от страха, а не делала вид, что ей всё равно. Он просто хотел, чтобы у этой дуры было всё, чего его однажды лишили. Не выдержал, потянулся к ней, почти бессознательно, медленно. Чтобы обнять и сказать: «Ты даже представить не можешь, насколько неправа.» Чтобы если она всё-таки качнётся вперёд, он успел схватить за капюшон. За руку. За что угодно.       Рута не отодвинулась. Она смотрела на него, и в её глазах не было страха — только любопытство и тихий вопрос: «Что?»       Звериное начало напомнило о себе и разрушило любые надежды на жест высшего гуманизма и романтику. Лукас вдруг услышал, как пульсирует кровь в теле девушки, спокойно, едва ли сбиваясь. Почувствовал, как удлиняются клыки, буквально на миллиметр, на два, на грани ощущения. Рот наполнился слюной. Он увидел свою руку, занесённую над её плечом, и вдруг осознал, что если коснётся сейчас — рискует не остановиться. Подвинется ближе, учует запах девичьей кожи, деликатесно манящий монстра внутри подросткообразной оболочки...       А потом случится что-то ужасное. — Извини, — сказал он, резко отстраняясь. — Звонок. Срочный.       Он уже вставал, когда её пальцы схватили его запястье. — У тебя даже телефон не звонил, — тихо сказала Рута. В голосе сквозило что-то вроде разочарования.       Лукас посмотрел на её руку. Тонкие пальцы, коротко стриженные ногти, на среднем — остатки чёрного лака. — Звонил, — соврал парень. — Вибрация. Ты просто не слышала. Надо перезвонить.       Он выдернул руку мягко, но уверенно, и сделал шаг назад. Потом другой, и ещё один. Приложил телефон к уху, будто звонит кому-то, говорил громко, уверенно, будто на том конце провода была реальная жизнь, реальная проблема, реальная причина сбежать. Рута не вставала. Сидела на бетонном блоке, сжимая остывшую кружку, и смотрела, как он уходит. — Лукас, — окликнула она, когда он отошёл уже метров на десять. Он обернулся. — Ничего, — сказала она. Потому что поняла, что он, скорее всего, уже не вернётся.       Он кивнул и пошёл дальше. Не оглядываясь. Потому что если бы оглянулся — вернулся бы. А если бы вернулся — не знал, что бы сделал. Уйти, не попрощавшись, было подло, но не поддайся он бегству, могла случиться трагедия.       Дома он просидел в душе час, пытаясь прийти в себя и ещё хоть немного отсрочить победу вампирической сущности над человеческой. Вода была ледяной, он специально не включал горячую, надеясь, что холод поможет думать. Увы, сегодня этому было не суждено случиться. Голод, может, и отступал, но жестокий внутренний голос всё повторял о том, как жалеет, что не вдохнул её запаха.       Лукас лёг в кровать, уставился в потолок и открыл её тамблер.       Новый пост появился сорок минут назад. Серия из трёх фотографий. Лукас увеличил первую, и его рука, державшая телефон, дрогнула.       Фото было чёрно-белым. Чьи-то бёдра, женские, исчерченные тонкими параллельными линиями. Неглубокими, такими, от которых за неделю не останется и следа. Просто узор. На второй фотографии — предплечье с теми же линиями, и пальцы, держащие лезвие. Третья — крупный план: капли крови на белой коже, похожие на бисеринки, продетые через ниточку. Подпись короткая: «Боль — это всё, что я достойна чувствовать.»       Лукас смотрел на эти фотографии и чувствовал злость.       Она не знает, насколько счастлива быть нормальной. Она не знает, что такое боль. Когда голод сжимает внутренности так, что хочется выть зверем, и единственный способ утолить его — разорвать живую плоть, вцепиться зубами, чувствовать, как чужое сердце бьётся всё слабее, и продолжать, потому что остановиться уже нельзя, а потом ненавидеть себя до скончания веков. Она просто заигралась. А что она скажет, когда настоящая боль придёт?       Он не понимал, почему ей мало просто жить, почему она так хочет заглянуть в ту же пропасть, из которой он пытается выбраться уже который год, и ничем не мог ей помочь, потому что она не считала, что ей нужна помощь. Она была уверена, что всё, что она делает — это нормально. В её жизни слишком много выбора, и она выбирает боль. Она никогда не поймёт, каково это, когда выбирать уже нечего.