3. Я тоже¿

      Снова три дня он держался чистым.       Лукас не считал себя религиозным — какая религия может вместить то, чем он стал? Но каждую ночь, лёжа на продавленном матрасе и глядя в потолок с бурыми разводами, он повторял про себя одно и то же, словно молитву или заговор: «Ещё один день без этого».       Но теперь это была не просто борьба с животным. Теперь это имело значение.       Он думал о Руте. О том, как она написала номер на его запястье — синими чернилами, уверенно, не спросив разрешения, о том, как назвала его «покойником» и засмеялась, не зная, как близка к правде. О том, как она ходила по пляжу — одна, в темноте, без страха. Он стоял тогда на дюне и смотрел, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не голод, не усталость. Другое. Зависть.       Он больше не думал о том, каким ему «не хочется быть». Теперь ему хотелось, чтобы от него больше не отшатывались. Быть достойным хотя бы её взгляда, хотя бы тех нескольких минут в круглосуточном магазине, когда она, в отличие от большинства человеческих особей, смотрела на него без отвращения и страха, с интересом. Вот поэтому он не охотился — играл в человека.       Первый день прошёл почти легко. Голод был, но привычный, фоновый, как мозоль, которая ноет, но не мешает жить. На второй день руки начали дрожать, мелко и противно. Лукас сидел на кухне, — если можно было назвать кухней тесный закуток с пыльной электроплиткой, — и сжимал кружку с чаем. Притворялся нормальным, обычным, грел руки горячей чашкой, глядя, как рябь на поверхности выдаёт его состояние, и так и не сделал ни одного глотка. Он тонул взглядом в тёмно-коричневой жиже, и не мог думать ни о чём, кроме того, что течёт по чужим венам и ждёт, когда он придёт и возьмёт. Трудно думать о великом, когда не можешь удовлетворить самые базовые потребности. Потом вдруг подскочил, но вовремя остановил себя, и даже всплакнул немного, доставая из холодильника пачку свиной печёнки.       Попытался играть на гитаре, просто чтобы занять руки. Пальцы легли на струны, и он даже начал перебирать аккорды — что-то простое, блюзовое, что играл ещё в музыкалке. Попытался сымпровизировать. Струны вибрировали, но музыка не рождалась. Лукас отшвырнул гитару, она глухо стукнулась об стену, и одна струна лопнула, жалобно звякнув. Парень смотрел на неё несколько минут, а потом закрыл лицо руками. «Семьдесят восемь часов. Ещё хотя бы один день.»       На четвёртый день инстинкт взял своё. Вышибло пробки. Потом он вспоминал это как провал: есть секунда, когда ты ещё здесь, а следующая — когда ты уже бежишь по лестнице босиком, и не помнишь, как там оказался.       Он не планировал, не выслеживал. Просто шёл, не разбирая дороги, и вдруг понял, что сворачивает в сторону порта, ноги сами несли его туда, где темно, где никто не увидит, чем он питается.       Рыбак сидел на перевёрнутой лодке: тучный мужчина преклонных лет, в старой списанной робе и резиновых сапогах, щёки красные, видно, принял на грудь перед тем, как выйти на ночную.       Лукас остановился в двух метрах. Ветер дул с залива, бросая в лицо холодные брызги. Он смотрел на рыбака и чувствовал, как всё внутри переворачивается, не от голода — от чего-то более древнего. Более тёмного. Голод был только предлогом.       Лукас сделал шаг вперёд, потом ещё один. Галька под ногами негромко зашелестела. Рыбак почуял неладное и обернулся, в пальцах, так похожих на сардельки, сверкнул складной нож. Он попытался встать, открыл рот, чтобы закричать. Не успел.       Лукас двигался быстрее, чем любой человек. Бросился вперёд, сбил рыбака с лодки на мокрую гальку. Тяжёлое тело глухо ударилось о землю, из лёгких вырвался хрип. Лукас одной рукой сжал его горло, но рыбак оказался не из тех, кто сдаётся без боя. Даже будучи прижатым к холодной гальке, с перекошенным от ужаса лицом, он продолжал сжимать нож. Рука метнулась вверх, лезвие полоснуло Лукаса по предплечью. Бесполезно. Крови в вампире ничтожно мало, а порез на руке — последнее, о чём думаешь, когда от голода разрывается всё тело. Лукас перехватил второй удар старика, сжал запястье, что-то тихонько хрустнуло.       Рыбак вскрикнул. Поняв, что обычные приёмы не работают, от звериного отчаяния резко дёрнулся в сторону. Лукас потерял равновесие на скользких камнях, и в следующее мгновение тяжёлый резиновый сапог впечатался ему в челюсть.       Вампира отбросило. Он перекатился. Рыбак уже поднимался, медленно, тяжело, цепляясь руками за борт перевёрнутой лодки. Он тянулся к складному ножу покалеченной человеческой лапкой. Лукас повалил его на спину и на этот раз сел сверху, придавив коленями обе руки. Рыбак дышал тяжело, со свистом — в его лёгких давно поселилась одышка, а может, и что-то похуже. Рыбак закричал, но крик тут же захлебнулся, потому что Лукас ударил его головой в лицо раз, другой. Хрустнул нос. Потекла кровь, тёплая, железная, и этот запах — последнее, что мог вспомнить Лукас.       Он впился зубами в плечо. Не контролировал себя. Рвал зубами ткань, кожу, мышцы. Не пил — жрал. Когда всё кончилось, сидел на коленях в луже крови. Он посмотрел на свои руки. Они были красными. Липкими. Лицо незнакомца покрыто уже свернувшейся чёрной кровью. — Боже, — прошептал он. — Боже, что я наделал.       Ответа не было. Только ветер, только волны. Лукас судорожно нашёл на запястье рыбака пульсирующую жилку. Тот был жив. Дышит. Сердце бьётся. Лукас никогда не доводил до конца, это было его единственное оправдание, и он ненавидел себя за него.       Лукас поднялся на ноги, пошатнулся. Перетащил лодку, прикрыл жертву своего безумия, как смог. Сделал шаг, второй, третий — прочь от этого места. Ноги несли его тяжело, словно встречали сопротивление, увязшие в трясине, водорослях и чёрной воде. Джинсовая куртка была в крови, в такой нельзя возвращаться в город.       Дождь начался внезапно, будто небо поджидало этого момента. Сначала крупные капли, потом ливень. Лукас вышел к набережной и сел прямо на мокрый бетон, подставив лицо воде. Дождь размывал кровь, стекал по лицу, по рукам, капал с волос.       Он сидел под дождём долго. Минуты складывались в часы. Он не следил. В какой-то момент дрожащими руками достал телефон, экран был мокрым, пальцы не слушались. Он открыл сообщения — пустой диалог с номером, который он так и не стёр с запястья. «Я монстр, — написал он. — Не приближайся ко мне».       Пальцы зависли над кнопкой отправки. Он перечитал слова, полные раскаяния, которые стоили всего, что в нём осталось человеческого, и нажал «отправить».       Ответ пришёл через три минуты. Время, за которое Рута могла прочитать, испугаться, заблокировать, забыть. «Я тоже». И следом ссылка.       Лукас смотрел на экран, не понимая. Ссылка вела на тамблер.       Некоторые посты казались почти безобидными — если такое слово вообще применимо. Девушка в белом платье сидит на могильной плите, вместо лица — безглазая маска, подол платья и руки выпачканы в чём-то тёмном. Очевидно, что грим. «Хочу туда», — многократно написано под фото. Кровь на кафеле, размазанная так аккуратно, будто её наносили кисточкой, разбросанные лезвия. Постановочные фото. Жуткие рисунки. Лукас подумал: «Ребёнок просто играет в смерть. У неё в комнате, наверное, висят плакаты с My Chemical Romance».       Пролистал дальше. Видео из даркнета. Жутко видеть их в блоге старшеклассницы, но Лукас видел вещи и похуже. Замер на одной фотографии. Человек лежал на асфальте лицом вниз, поза была неестественная, руки вывернуты, вокруг разводы, похожие на кофейную гущу. Фото сделано издалека, через дорогу, будто не снято, а украдено. Место показалось знакомым, он видел его где-то в городе.       Фотография мёртвой чайки на сером песке, с облезшими перьями, раздувшейся, потерявшей хоть какую-то приглядность, медузы, выброшенной волной, похожие на выпотрошенный пакет. В конце очередная подпись: «Когда уже моя очередь?». Он узнал этот пляж. Тот самый, где сидел на бетонном блоке, где потом шёл за ней, прячась в темноте. Из поста в пост насилие, смерть и «Сдохните», «сдохните», «СДОХНИТЕ». Одно и то же слово повторялось снова и снова, с разным регистром, с разными знаками. Он смотрел на экран. Становилось не по себе, несмотря на то, что Лукас за свою вампирскую «жизнь» видел вещи намного страшнее, потому что он вдруг понял: она не прикалывается и не эстетствует. Она правда хочет, чтобы все сдохли. Включая себя. Какие-то фотографии могли быть из её личного архива, возможно, ради блога она могла бы сделать что-то по-настоящему ужасное. Оба они были только внешне похожи на людей, но совсем не вели себя как люди. Лукас питался чужой жизнью, переваривая её в отвращение к себе. Рута поглощала чужие смерти, наслаждаясь ими.       Или, всё же, она была просто школьницей со странными хобби. Лукас не знал. Он знал только одно: он всё равно не сможет сказать ей, кто он, и зря затеял этот разговор.       Лукас убрал телефон в карман. Дождь всё лил. Он сидел на мокром бетоне, глядя на чёрную воду, и думал о том, что они оба по разные стороны бездны. Он живёт в ней. Она смотрит в неё с невиданной жадностью. Но если долго смотреть в бездну, она рано или поздно посмотрит в тебя.       Лукас поднялся. Штаны промокли насквозь, джинсовка тяжело висела на плечах. Он посмотрел на свои руки — дождь почти смыл кровь. Почти. Под ногтями ещё осталось. — Монстр, — повторил он шёпотом. — Я тоже, — неуверенно ответил ему экран телефона.