Часть 1. Уведомление о слушании.

Год после битвы за Хогвартс. Драко Малфой.

             Дом оставался таким, каким он помнил его в детстве: высокие потолки, тяжёлые люстры, слишком дорогие и даже неуместные, мебель из лакированного тёмного дуба, холодная на ощупь. В его комнате – всё та же большая кровать с избытком перьевых подушек, и за окном – сад, вечнозелёный, безупречный. Впрочем, сад по-прежнему оставался заслугой и единственной отдушиной его матери.       Но война, конечно, не обошла его дом стороной. Не могла не обойти.       Она не оставила следов, которые можно было бы увидеть. Ни трещин, ни выбоин от проклятий. Эльфы привели всё в надлежащий вид за считанные дни. Они покорно оттёрли пятна крови с паркета в гостиной и вывели въевшийся запах гнили из подземелий. Все было слишком целым, пугающе стерильным, и это даже раздражало. Ему было жаль, что война забрала то, что даже самому могущественному волшебнику вернуть не под силу.       Дом изменился. Привычная роскошь тишины ощущалась как натянутый разговор, который никто не хотел начать. Тёмная магия, пропитавшая поместье за те месяцы, когда оно служило штаб-квартирой Тёмного Лорда, была почти физически ощутима и делала воздух тяжелее стократ – он давил на него с утра, прибивая к кровати, он был густым и замедлял движения всех вокруг, сжимал голову в больные тиски. Каждая комната немного пустовала, даже если в ней кто-то находился, а в тишине то и дело мерещилось эхо чужих криков. И главное – исчезло ощущение неизменности. Раньше стены гарантировали: всё, что здесь происходит, было правильно по определению, было аксиомой и не нуждалось в какой-то оценке со стороны. Всё правильно, потому что происходит здесь, в семье Малфоев. Но даже спустя год, бесконечно блуждая по коридорам, он не смог вернуть это чувство. Иллюзия абсолютного превосходства разбилась вдребезги.       Он замечал изменения в мелочах. В том, как Люциус Малфой часами запирался в кабинете, нервно разбирая бесконечные предписания Министерства и документы о выплате огромных репараций, спасших их от Азкабана. Его взгляд больше не был холодным и властным – он потух. Отец постарел на десяток лет, его плечи ссутулились, а былая надменность сменилась вечной затравленностью. Он больше никогда не смотрел на сына с прежней гордостью; возможно, в глубине души сгорал от стыда за то, во что превратил собственный дом, и за то, что в решающий момент оказался слишком слаб.       В том, как Нарцисса Малфой теперь держалась так прямо, словно боялась, что, если расслабит спину, немедленно рассыплется на части. Внешне она оставалась такой же вылизанной и идеальной, но в её глазах поселилась глухая, ледяная усталость. Она больше не была просто тенью своего мужа – наоборот, именно она стала тем стальным стержнем, на котором теперь держались руины их семьи. Она молча накрывала своей ладонью руку мужа, когда та начинала дрожать, и смотрела на Драко долгим, пронзительным взглядом женщины, которая солгала в лицо самой Смерти, чтобы вырвать своего ребёнка из её когтей. Он был ей, несомненно, благодарен за то, как она старалась сохранить их семью, но от этого взгляда, лишенного прежней беззаботной нежности, ему становилось только тяжелее.       — Хозяин Драко, сэр, — тихий, дрожащий голос домашнего эльфа вывел его из оцепенения, когда он в очередной раз бесцельно бродил по пустым длинным коридорам поместья, глядя на бесконечное множество портретов. — Там, у ворот… Человек из Министерства. Он требует вас, сэр.       Эльф потупил взгляд в мраморный пол, комкая в руках своё чистое, но жалкое тряпичное одеяние, и мелко дрожал. Законы ужесточились, и хозяев обязали выдавать эльфам идеально чистые наволочки вместо грязных обносок, но животный страх всё ещё сидел в существе слишком глубоко. Драко не удостоил его ни словом.       Защитные чары Мэнора больше не пускали чужаков внутрь без разрешения, но Министерство настояло на праве беспрепятственного доступа к границам поместья. Драко спустился по лестнице и вышел на улицу. У кованых ворот стоял молодой клерк в строгой серой мантии. В его глазах не было ни страха перед фамилией Малфой, ни уважения – только холодное, брезгливое равнодушие победителя.       — Мистер Малфой, — сухо произнёс клерк, просунув сквозь прутья решётки папку и длинное зачарованное перо. — Уведомление о слушании. Распишитесь в получении лично. Вы же знаете правила – Министерство требует.       Он смерил Драко самым презрительным взглядом, который тому когда-либо приходилось видеть, а уголки его губ поползли вверх, складываясь в безобразную, торжествующую усмешку. Да, Драко знал. Он, наверное, лучше всех знал, какие теперь у Министерства правила.       Перо скользнуло по пергаменту, издав неприятный царапающий звук и оставляя за собой след ярких, пульсирующих магией красных чернил. Клерк удовлетворённо кивнул, забрал расписку и с негромким хлопком трансгрессировал. Всё, на что хватило сил у Драко после этой короткой встречи, — шумно выдохнуть и прижать холодные ладони к лицу, пряча в них уставшие глаза.       Только он собирался вернуться в поместье, как за спиной отчётливо послышались почти марширующие звуки женских каблуков.       — Не могу поверить, что они решили втянуть в это и тебя, — плечи матери были натянуты, как струна, тонкими длинными пальцами она судорожно сжимала подол юбки. Её брови были сведены к переносице, а под глазами залегли тёмные тени от бессонницы. Она была в ярости, но хроническая усталость не давала ей выразить это чувство в полной мере. — Я не позволю им привлекать тебя. Они там все с ума сошли! Отец отдал им почти половину состояния в виде репараций! Они говорили, что после этого сделка закрыта и они не тронут тебя!       — Я уже всё подписал, — равнодушно ответил он, медленно оборачиваясь к ней. — Ничего не случится, не переживай.       Она изумленно ахнула, и пальцы, комкавшие шелковую ткань юбки, разомкнулись сами собой. Нарцисса подалась вперед и приложила ладони к его щекам. Они были такими же нежными, как в детстве. Как и всегда.       — Драко, прошу тебя… Будь осторожен. Мы с отцом можем пойти с тобой, — произнесла она почти шёпотом.       Её сердце рвалось на куски от одной только мысли, что им снова угрожает опасность. Прикасаясь к сыну, которого уже однажды чуть не забрали, она едва держалась. Это была единственная тема, перед которой ледяной контроль Нарциссы давал сбой. Когда война была в самом разгаре, она ждала смерти, смотрела в глаза Люциусу с бесконечным пониманием того, что их ждёт. И все это пугало её меньше всего в сравнении с ужасом за жизнь её ребёнка.       — Не стоит, — он мягко накрыл её дрожащую руку своей.       Но он не мог выдавить из себя даже каплю эмоций, чтобы успокоить её по-настоящему. Внутри было пусто. Для него всё это было лишь очередным испытанием, которое нужно просто перетерпеть. Он уже так делал. Он уже терпел.

Год после битвы за Хогвартс. Гермиона Грейнджер.

      Во время войны она собственноручно заковала себя в тяжёлые железные латы. Они защищали от боли и воспоминаний, размывали зрение на периферии, заставляя фокусироваться лишь на том, что находилось прямо по курсу. На всём том, что имело значение для войны, для победы. Для них троих.       Война так и не позволила ей их снять. Напротив, металл намертво прирос к коже, и чем отчаяннее ей хотелось от него избавиться, тем глубже он впивался в плоть. Под этими доспехами она заперла свою непрекращающуюся боль и липкий страх. От этого тело непрерывно жгло, под кожей словно пульсировала тысяча раскалённых игл – будто она раз за разом проходила мучительные целительные практики в закрытых палатах Святого Мунго.       Она строго запретила себе бояться, выдыхаться, сдаваться. Второе по узнаваемости лицо магической Британии после Гарри Поттера. Разве могла она позволить себе хоть на секунду показаться слабой? Всегда находились те, кто нуждался в помощи куда острее, чем она сама.       Память до сих пор леденила кровь, возвращая к событиям того дня, когда Гарри ушёл в лес к Волан-де-Морту. Ушёл умирать. Когда Хагрид вынес на руках его обмякшее тело, в горле встал такой жёсткий ком, что проглотить его оказалось невозможно. Хотелось просто перестать дышать, лишь бы не чувствовать, как душит эта беспомощность, опустившаяся на неё густым чёрным туманом. В тот миг у неё не осталось иного выхода, кроме как до боли сжать кулаки, оставляя на ладонях кровавые полумесяцы от ногтей, крепко зажмуриться и поклясться больше никогда не снимать своих доспехов.       Этот послевоенный год она провела в Хогвартсе, готовясь к ЖАБА – единственная из их троицы, кто решил довести учёбу до конца. Но даже в древних стенах школы у неё не вышло стать обычной, беззаботной студенткой. К тому же Министерство с его катастрофической нехваткой кадров отчаянно жаждало заполучить её в свои ряды, и она, честно говоря, не особо сопротивлялась. Ей удалось запустить долгожданные реформы для домашних эльфов, ещё сидя за пергаментами в тишине Гриффиндорской башни, и ситуация действительно начала меняться к лучшему.       Но война навсегда осталась её открытой раной. Она стала солдатом не по своей воле и так и не смогла сбросить с плеч тяжесть этой ноши. Поэтому, когда Кингсли предложил ей должность Специального советника в Отделе магического правопорядка – разбирать дела бывших Пожирателей, – она согласилась не раздумывая. Едва сдав последний экзамен ЖАБА, она с головой нырнула в новую должность. Это хоть ненадолго, но приглушало звенящее чувство вины. Работа поглощала её целиком, позволяя забыться: после изматывающих смен она падала лицом в подушку и проваливалась в темноту без сил. И тогда ей даже не приходилось глотать зелье Сна без сновидений, без которого раньше было просто не выжить в череде бесконечных кошмаров и рваного, тревожного забытья.       Магловское кафе в самом центре Лондона. Неприметное. С тусклым, тёплым жёлтым светом и старым радио, которое сутки напролет крутит одни и те же заезженные мелодии. У них один и тот же столик каждый раз – в самом углу, около окна. Они по привычке выбирали всё самое тихое, блеклое и незаметное. Научились говорить вполголоса и смешиваться с толпой в два счёта ещё в те времена, когда охотились за крестражами. Ничего не изменилось. Наверное, кроме того, что теперь их никто не пытался убить. Но инстинкт выживания никуда не делся, а новый титул национальных героев, вспышки колдокамер и толпы восторженных волшебников не давали им ни минуты покоя. А покоя катастрофически не хватало. Они очень редко собирались вот так, втроём, потому что каждый был с головой зарыт в собственные проблемы и боролся с послевоенной болью, как мог.       — У меня завтра слушание, — негромко произнесла Гермиона, сложив руки на столе и бессильно уронив на них голову. Её каштановые кудри рассыпались по поверхности, а отросшая чёлка скрыла закрытые от смертельной усталости глаза.       Рядом сидит Рон. Он всё ещё искренне, по-детски удивляется тому, как маглы умеют рисовать на пенке капучино, и всегда просит хозяйку изобразить что-то новое, а та, кажется, совсем не против. Напротив – Гарри в своем привычном растянутом свитере и круглых очках; он задумчиво смотрел сквозь стекло, по которому монотонно барабанил лондонский дождь.       — Это слушание по делу Малфоя. По делу Драко.       — Надеюсь, ты закатаешь этого ублюдка в землю, — процедил сквозь зубы Рон, даже не пытаясь скрыть неприязнь.       — Я не знаю… — только и успела выдохнуть она, прежде чем Рон резко вскочил со своего места, заставив её от неожиданности выпрямиться. Она не пыталась его остановить. Гарри, в свою очередь, не сводил с друга внимательных глаз.       — Что ты несешь, Гермиона? Ты вообще себя слышишь? Он Пожиратель Смерти! Он был им, остается и будет, пока его жалкая тушка не сгниет! В смысле «не знаю»? Или тебе напомнить, как он смотрел на нас все эти годы? Или, может, напомнить, как он стоял и смотрел, пока его ненормальная тетка резала тебя на полу его же собственной гостиной?!       Гермиона шумно, дрожаще выдыхнула, массируя пальцами переносицу и болезненно сводя брови. Гарри мягко, но уверенно потянул друга за рукав вниз, и тот послушно опустился обратно на стул.       Рон мучается неконтролируемыми вспышками агрессии после войны, и они уже привыкли к этому. Он всё такой же: яркий, рыжий, порывистый. Вот только на проборе теперь серебрится россыпь седины, а в уголках глаз залегли глубокие, совсем не юношеские морщины.       — Рон, успокойся, пожалуйста. Не нужно привлекать лишнего внимания, — произнес Гарри донельзя ровным, убаюкивающим тоном. Главное сейчас – не спровоцировать новый виток гнева. Рон – его лучший друг. В конце концов, он брат его любимой девушки.       Гермионе каждый раз становится физически плохо от осознания того, как тяжело дается Гарри этот постоянный контроль. Он перенёс больше всех, и сейчас вынужден тайно проходить терапию в больнице Святого Мунго, чтобы унять мелкий тремор в руках и справиться с ночными приступами удушья, когда всё тело сводит одной ледяной судорогой. Да и от внимания прессы ему никуда не деться. «Мальчик, Который Выжил и Победил». Его ежедневно фотографируют, приглашают на официальные приёмы, просят об интервью или автографе. Единственное, что греет ей душу, – недавно Гарри вскользь упомянул, что однажды хотел бы завести ребёнка. А это значит, что лечение помогает, и после стольких смертей он снова начинает нащупывать смысл жизни.       — Так что случилось? — спокойно спросил Гарри. — В чём причина неуверенности? Дело в Кингсли?       — Министр как раз на нашей стороне, — Гермиона устало потёрла виски. — Но Министерство – это не только он. В Визенгамоте и среди старых бюрократов полно тех, кто десятилетиями ел с руки Люциуса Малфоя. Я думаю, что им нужны его деньги на восстановление экономики, им нужна видимость стабильности. Они не хотят усложнять ситуацию и поднимать лишний шум. В общем, через третьих лиц мне ясно дали понять, что от меня ждут снисходительности. Якобы я могу быть чересчур необъективна из-за «старых школьных обид»… Представляете? Они назвали это так! И что моя жесткость якобы представляет угрозу нынешней хрупкой ситуации, – она произносла это почти с отчаянием, упрямо поджав губы, и не смотря им в глаза. Ей невыносимо стыдно за малейшее проявление собственной слабости в такие моменты.       — Вот уроды, — выдыхает Рон, уже немного остыв. В его голосе звучат горечь и боль за неё, за их разрушенные иллюзии и за полное отсутствие той справедливости, за которую они так отчаянно сражались.       — Ты же не собираешься…? — почти шепотом спросил Гарри, окинув ее долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь прочесть в глазах подруги то, что она боялась произнести вслух.       — Нет. Конечно, нет.

Зал заседаний №10. Слушание.

      Ранним утром в Мэнор прибыли двое крепко сложенных конвоиров из Департамента магического правопорядка. Им было велено доставить Малфоя к началу слушания. Они обменялись с ним парой сухих фраз – напускная, протокольная вежливость, которой им приходилось следовать. Драко был абсолютно уверен: будь их воля, они бы с удовольствием плюнули ему под ноги, чтобы насладиться своим превосходством. Как и буквально каждый человек, которого он встречал за стенами поместья в последний год.       В Атриум Министерства они перенеслись через камин в глухом молчании. Затем повели его к лифтам.       Когда за спиной с лязгом сомкнулись решётки на девятом уровне, Драко почувствовал, как воздух стал густым, отказываясь проникать в лёгкие. Голову сдавило невидимым прессом, словно он опускался на невероятную глубину. Ему хватило нескольких визитов сюда, чтобы выучить этот маршрут наизусть. Коридоры Отдела Тайн всегда были чёрными, лишёнными окон и освещёнными лишь синим, мёртвым пламенем факелов, которые не давали ни капли тепла.       «Не смотри по сторонам» — мысленно повторял он себе, прожигая дырку в затылке конвоира. Ему было противно от того, как громко стучат его собственные ботинки по каменному полу. Лестница вниз. Ступеньки крутые, скользкие от вечной сырости подземелий.       Мысли то путались в липкий ком, то полностью заглушались тяжёлыми ударами сердца, отдающимися прямо в ушах. Он вспомнил первое слушание их семьи: тогда он ещё по наивности цеплялся за влияние отца. Но суровая правда заключалась в том, что никаких связей больше не существовало. Никто больше не смотрел на фамилию Малфой с уважением или благоговейным страхом. От былого величия осталось лишь бесконечное, въевшееся под кожу презрение. В Министерстве царили новые порядки: те самые чиновники, когда-то с улыбкой пившие с Люциусом огневиски, теперь при встрече поспешно отводили глаза, открещиваясь от них, как от прокажённых.       Он вспомнил момент, когда год назад, когда Министерство официально лишило его права на магию и конфисковало любые запасные палочки семьи. Это было почти физически больно – чувствовать, как магия внутри затихает, не имея выхода, превращая его в подобие магла, запертого в огромном пустом замке.       Тяжёлые дубовые двери зала №10 распахнулись со стоном, впуская сначала конвоиров, а затем и подсудимого.       Свет факелов выхватывал из полумрака ряды высоких скамей, возвышающихся над центром зала, где стояло одинокое деревянное кресло. Магические цепи на его подлокотниках слабо звякнули, когда Драко опустился на жёсткое сиденье. На дне этого каменного колодца он чувствовал себя ничтожным насекомым.       Он привык изображать пустую оболочку, безропотно принимающую чужое презрение. Былая спесь давно испарилась. Он усвоил урок: любое неосторожное слово, любой дерзкий взгляд мог обернуться окончательным крахом для остатков его семьи.       «Слушание быстро закончится, если просто соглашаться со всем, что они говорят. Нужно, чтобы это поскорее закончилось. Поскорее».       Он поднял взгляд на трибуну, где рассаживалась комиссия Визенгамота, ожидая увидеть старые, уставшие лица судей. Он был морально готов потерпеть пару часов тупых, унизительных вопросов, чтобы его наконец отпустили и, возможно, вернули палочку. Оставили в покое. И тогда он смог бы начать собирать свою жизнь заново.       Но тут у него перехватило дыхание.       Среди сливовых судейских мантий промелькнула и уверенно опустилась на место специального советника Гермиона Грейнджер.       Она больше не была похожа на ту растрепанную девчонку из школы, над которой он столько лет издевался. Каштановые волосы туго стянуты на затылке. Строгая министерская мантия идеального кроя. Прямая, как натянутая струна, спина. С пугающей, чрезмерной педантичностью она раскладывала перед собой стопку пергаментов.       Внутри у Драко всё оборвалось. Словно тяжёлая кувалда с размаху ударила по затылку: к горлу мгновенно подступил тошнотворный ком, и он неосознанно заёрзал на жёстком стуле, внезапно лишившись воздуха. Драко стиснул зубы до скрипа. Он бы под страхом смерти не признался никому в том, что одно лишь её лицо мгновенно воскресило в памяти пронзительный, леденящий кровь крик на полу его собственной гостиной. На долю секунды ему показалось, что у него сейчас лопнут барабанные перепонки. Это липкое, удушающее чувство стыда он похоронил так глубоко внутри, что не позволял прикасаться к нему даже самому себе.       А секундой позже страх сменился ослепляющей, ядовитой злостью.       Так вот почему они притащили его сюда снова. Это была буквально ловушка. И захлопнула её она. Она пришла насладиться победой. Грейнджер пришла выпотрошить его и закатать в Азкабан в отместку за всё. Ну давай. Нападай.       Но она молчала.       Слушание началось. За кафедрой стоял председатель Тиберий Огден – пожилой маг с моноклем, который монотонно зачитывал постановления.       Сегодня решалось, вернут ли ему палочку или нет. Достаточно ли он раскаялся, послушно ли выполнял условия своего домашнего ареста, или, может, стоит всё-таки пихнуть его в Азкабан. Возможно, Грейнджер сжалится над ним, если он состроит страдальческую рожу или отдаст всё своё состояние, чтобы стать таким же бедным и жалким, как Уизли. Это было просто смешно. Драко сильнее сжал губы, до боли прикусывая их изнутри, и увёл взгляд в сторону. Но он буквально физически ощущал, как она сверлит его глазами, тараня его мозг так, что тот, казалось, вот-вот расплавится и потечёт по щекам.       На все вопросы он отвечал так, как его учили. Он заучил эти формулировки ещё перед первым слушанием, потому что отец отчаянно пытался спасти остатки былого величия. Драко должен был научиться отвечать правильно.       «Да, я признаю факт нахождения тёмных артефактов». «Нет, я не применял магию весь этот период». «Да, я осознаю свою ответственность».       — Что ж, — Огден наконец снял монокль, устало потирая переносицу. — Комиссия ознакомилась с отчётами о репарациях. Мистер Малфой не нарушал условия домашнего ареста. Учитывая смягчающие обстоятельства… я не вижу препятствий для снятия с него надзора и запрета на использование…       — Препятствия есть, господин Председатель, — голос Грейнджер разрезал тишину, как удар хлыста.       Драко бы удивился, если бы она этого не сделала.       Председатель устало перевел взгляд на девушку.       — Советник Грейнджер, мистер Малфой не нарушал условий ареста, да и с документами всё в порядке. Мы здесь, чтобы закончить это дело, а не начинать его заново.       — С документами – несомненно, — она чеканила каждый слог, коротким взмахом палочки отправляя парящие копии пергаментов прямо на стол судьям. — Но не с фактами. Согласно плану Малфоев, между восточной стеной библиотеки и коридором – глухая кладка. Авроры зафиксировали там лишь незначительно повышенный фон, который сочли естественным для старого поместья. Однако я наложила их графики сканирования на оригинальные архитектурные чертежи семнадцатого века из архива Департамента магического жилья. Там, где лорд Малфой нарисовал монолитную стену, на самом деле скрыта секция площадью почти двадцать квадратных метров. И этот «фон» идёт не от камня, а из пустоты за ним.       Заметила она, как напряглась челюсть Драко, и перевела на него прямой взгляд.       — Вы сидите здесь, мистер Малфой, и изображаете раскаяние. Но вы продолжаете прятать наследие Тёмного Лорда.       Огден ударил по столу молотком, призывая к порядку. Игнорировать прямое заявление героя войны перед стенографистами он не мог – это вызвало бы грандиозный скандал в прессе. Судьи напряжённо пошептались между собой.       — Ваше замечание принято, советник Грейнджер, — наконец произнёс Огден. – Визенгамот не снимет надзор. Мы назначаем дополнительную, независимую ревизию Малфой-мэнора.       Драко почувствовал, как земля уходит из-под ног.       — Вскрывать секции Мэнора без участия семьи нельзя, сработает защита крови, — хрипло произнёс он. — Это риск для любого проверяющего.       Огден тяжело вздохнул.       — Раз уж советник Грейнджер имеет доступ к архивам и инициировала процесс, она и возглавит комиссию. Мистер Малфой, вы обязаны предоставлять ей доступ раз в неделю и лично сопровождать её, чтобы ваша кровь сдерживала чары дома при поиске. Слушание откладывается на месяц. Заседание закрыто.       Судейский молоток грохнул о подставку. В ту же секунду магические цепи на подлокотниках кресла с жалобным металлическим звоном опали.       Драко резко вскочил на ноги. Ему нужно было немедленно убраться отсюда, попасть в давящую тишину Мэнора, закрыть за собой все двери и снова стать никем. Он почти бежал по тёмным каменным коридорам Министерства, пока в ушах болезненным, двоящимся эхом отдавался каждый чёртов звук.       Он шагнул в пустую кабину лифта и нажал кнопку Атриума. У него почти получилось облегчённо выдохнуть, когда золотые решётки начали со скрежетом закрываться, но в последнюю секунду чья-то рука преградила им путь.       Двери разъехались. В кабину пугающе тихо и плавно шагнула Грейнджер.       Её лицо было похоже на посмертную маску – абсолютно спокойное, бледное, не выражающее ничего, кроме арктического холода. Она молча развернулась к дверям.       Лифт дернулся и поехал, то скрежеща вбок, то поднимаясь вверх. Они оказались заперты в ловушке метр на метр.       — Отличный спектакль, мистер Малфой, — произнесла она тихо, с нарочитой вежливостью. Рабочие формулировки помогали ей удерживаться в роли советника. В конце концов, советники не душат подследственных прямо в министерских лифтах. — Безупречно разыгранная роль жертвы обстоятельств.       — Я не нарушил ни единого условия надзора, Грейнджер. Я отбыл свой домашний арест от первого до последнего дня. Можешь злиться и переворачивать наш дом вверх дном сколько угодно, раз уж тебе так отчаянно нужна месть.       Малфой старался держаться ровно, но внутри всё сжалось от напряжения.       «Дело не в мести. Наверное», — пронеслось у неё в голове. Она действовала строго согласно протоколам. Она просто справедливый человек. Да.       — Ваш отец предпочитает сохранять наследие Тёмного Лорда, скрывая его от Министерства. Вы лишь решили в очередной раз уподобиться ему и спрятаться от последствий своих решений. Впрочем, вам, я уверена, не привыкать.       Его глаза потемнели от ярости. Драко сделал резкий шаг вперёд, стирая расстояние между ними, и с силой впечатал ладонь в металлическую стену лифта в дюйме от её лица, нависая над ней и заставляя вжаться в панель управления. Её это нисколько не напугало, хотя от резкого звука удара в тесной кабине зазвенело в ушах.       — Спрятался?! — прорычал он, тяжело дыша. — Волдеморт жил в моём доме! Он убивал людей прямо на моем паркете! Палочка у виска моей матери и перспектива быть скормленным змее – это, по-твоему, похоже на выбор, Грейнджер?!       Он продолжал нависать над ней, до побелевших костяшек вжимая руку в стену. Его доводило до безумия то, с какой убийственной снисходительностью она с ним разговаривала, как легко разрушала те жалкие остатки стабильности, за которые он так отчаянно цеплялся.       — Тёмного Лорда больше нет, мистер Малфой. У вашего виска больше нет палочки.       Гермиона даже не дрогнула. Она смерила его прямым, немигающим взглядом, изучая эту вспышку отчаяния. Где-то глубоко внутри мелькнуло мстительное удовлетворение от того, что они поменялись ролями: теперь она могла загнать его в угол. Но она тут же строго-настрого запретила себе думать об этом. Она всё-таки советник. И должна оставаться объективной. Иначе она ничем не будет отличаться от прихлебателей Люциуса. А этого она себе простить не сможет.       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Драко шумно выдохнул, отстраняясь от неё, и перевёл пустой взгляд на мелькающие за решёткой этажи. Ему невыносимо было видеть её. Он был бесконечно жалок, и ужас состоял в том, что она теперь тоже об этом знала.       — То, как вы позволили им обелить себя, отказываясь взять ответственность за те выборы, которые вы делали ещё до того, как стало по-настоящему страшно… Это ваш выбор. И вы снова предпочли остаться трусом, — сказала она на выдохе.       Лифт остановился в Атриуме. Двери разъехались, и её каблуки поспешно застучали по мраморному полу в сторону поста дежурных мракоборцев.       Как только кабина лифта скрылась из виду, Гермиону мелко затрясло от перенапряжения. Все это было ужасающе непрофессионально с её стороны. Она должна была сдержаться и промолчать.       Но хуже всего было то, что после секундного удовлетворения на неё обрушился парализующий страх: ей придется вернуться в Мэнор. Как тогда. В тот самый проклятый день. Она сама не поняла, как ноги донесли её до контрольной стойки, где за стеклом скучала дежурная волшебница.       Прежде чем Гермиона успела с ней поздороваться, на её плечо опустилась тяжелая мужская рука. Мышцы мгновенно сжались, она уже приготовилась пустить в ход свой старый школьный хук справа, чтобы проучить зарвавшегося аристократа, но тут…       — Приветствую, мистер Поттер, — подала голос женщина за стеклом, и уголки её губ поползли вверх.       Гермиона судорожно выдохнула, услышав знакомую фамилию. Обернувшись, она встретилась с обеспокоенным взглядом Гарри и почти бессильно прижалась к нему, обхватив руками.       — Судя по выражению лица, слушание прошло не очень гладко? — мягко спросил он, отвечая на объятие. Он знал её так хорошо, как никто другой.       — И тебе привет, Гарри, — глухо пробормотала она ему в рубашку и нехотя отстранилась. Всё произошедшее до ужаса измотало её. — Прости. У меня состоялся отвратительный разговор с Малфоем в лифте. Я на секунду испугалась, что это снова он пошел за мной…       Он слабо улыбнулся. Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.       — Визенгамот хочет, чтобы я лично проводила ревизии в Мэноре. Я сама виновата, что не смолчала – я знаю. Но ты же знаешь меня, Гарри, я не могла позволить им замять это дело. А теперь… я не представляю, как туда вернусь после того, что там было...       Поттер сочувственно вздохнул, убирая с её мантии невидимую пылинку.       — Мне жаль, Гермиона. Но ты нужна там, как никто другой, — он оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает, и чуть наклонился к ней. — В Мунго мне выдают специальное зелье от ночных приступов. Но оно отлично помогает и при приступах паники. Я на днях всё равно иду за рецептом, так что у меня остался нетронутый флакон. Выпей в тот день, когда пойдешь на первую ревизию. Только четверть, не больше.       С этими словами он незаметно сунул ей в карман мантии прохладный стеклянный пузырёк.       — Гарри… спасибо. Я не знаю, как тебя благодарить, — она наконец-то искренне, хоть и устало, улыбнулась. До начала работы в отделе кошмары о Мэноре преследовали её почти каждую ночь, заставляя просыпаться в холодном поту.       Теперь у неё хотя бы появилась надежда пережить этот визит.