Часть 3

Детство, для кого то это уютный уголок памяти, а для кого то, тот старый чердак дверь в который заколочена раз и навсегда. Я помню многое из своего детства: походы на ярмарку с мамой, как мы с папой мастерили летающего змея, а потом запускали его в небо, так высоко к облакам. Первые достижения и падения с велосипеда, друзья, радость и казалось вечная беспечность. Но мир не такой. Мне пять лет. Кажется дни тянутся очень долго, папа вечно на работе, мама является лишь тусклым отголоском, той женщины, которой была раньше. Будучи маленьким ребенком я конечно не знаю обо всем, но чувствую ее тоску и боль казалось на интуитивном уровне. Я бегу в ее комнату по большому светлому коридору нашей квартиры. В руке новый рисунок, коих у меня десятки. Я хочу показать его маме, а потом просто посидеть с ней вместе и дождаться папу с работы. Легонько открываю дверь рукой, стараясь сделать это как можно тише, чтобы был сюрприз. Как только дверь за мной закрывается, я оглядываю комнату ища взглядом маму, но натыкаюсь не на нее и замираю от холодящего страха проходящегося мурашками по спине. Она стояло неподвижно и смотрела на меня через отражение в зерколе, в котором до этого разглядывала себя. И в этом было самое страшное. Кожа похожая на рябь на воде или на чешую рептилии, цвета когда солнце уже ушло, а небо еще не стало черным. Она была совершенно нагая но нагота здесь не имела ничего общего с уязвимостью. Это была форма ее дара. Ни одного шва, линии где можно за что то зацепится. Волосы падали на плечи тяжелыми черными струями. Глаза. Желтые. Это был цвет пламенной горелки. У них не было зрачков только вертикальная щель. Она смотрела на меня своими пугающими желтыми глазами, кажется напуганная не меньше, чем я. Я вижу как эта женщина пытается нервно улыбнуться, чтобы успокоить меня. Кончики клыков – слишком острые, чтобы быть человеческими обнажаются. Крик получается громким, пронзительным, я сама его не узнаю. Пятки скользят по полу, когда я разворачиваюсь и бегу, не разбирая дороги. Где-то за спиной — шорох, будто сдирают с тела сухую кожу, и мамин голос, испуганный, ломкий: — Лина… Но я уже в коридоре, забегаю в свою комнату, забиваюсь под одеяло и затыкаю уши руками, чтобы не слышать, чтобы не видеть, чтобы забыть. Я не помню, как заснула тогда. Но помню, когда проснулась утром — мама сидела на краю моей кровати, уже нормальная, с влажными и опухшими глазами. Она хотела погладить меня по голове, но я отодвинулась. Не специально — просто тело сделало это раньше, чем мозг успел подумать. Она убрала руку. Я хотела сказать ей, что не хотела отодвигаться. Что это просто тело, которое испугалось. Но я не знала таких слов. И вообще не умела говорить о таких вещах. Поэтому я просто лежала и смотрела, как она выходит из комнаты. В этот момент наши отношения навсегда изменились. Я просыпаюсь от того, что не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле, простыня сбилась в комок, и я даже не помню, когда успела её так скрутить. В комнате темно. Акира уже давно спит, Я сажусь на кровати и тру лицо ладонями. Кожа холодная и липкая — то ли от пота, то ли от слёз С тех пор она боится показываться мне на глаза. Я знаю это. Я знаю это уже много лет. Даже когда мы вместе — она держит дистанцию. Не обнимает первой. Не заходит в комнату без стука. Я знаю, что это из-за меня. Быть заложником собственного дара. Я поняла какого этого немногим позже этой ситуации. За окном мелькает тень — человек или просто ветка качнулась, не разобрать. Я смотрю на это место, жмурюсь, пытаюсь разглядеть. Никого. Показалось. Ложусь обратно, натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза. Сон не идёт. Но я всё равно не двигаюсь — просто лежу и слушаю, как тикают часы на стене.

***

Библиотека академии — место, где время течёт иначе. Здесь нет звонков, нет спешки, есть только высокие стеллажи, уходящие в полумрак под потолок. Я люблю это место за тишину ту, которая укрывает, как плед. Сегодня библиотека пуста я сижу за дальним столом у окна, где солнце уже не светит, а только оставляет на столе бледные прямоугольники, которые медленно ползут к краю. Моё уединение резко прерывается приближающийся тенью и тихим кашлем. Таким обычно привлекают внимание к своей персоне. Я понимаю кто это раньше, чем дверь библиотеки открылась, потому что воронье чутье никогда не ошибается. И поэтому даже не поворачиваю головы на этого надменного идиота, который решил побеспокоить меня своим присутствием. Еле слышные шаги, медленно приближаются к столу. Останавливаясь совсем близко, Накаджима спрашивает: – долго ты здесь еще торчать собираешься? И стоит еще с минуту рядом в ожидании ответа. . – ты постоянно людей игнорируешь или это я такой особенный? — Не вижу смысла разговора с идиотами. – даже не поднимая глаз отвечаю я. И снова отвлекаюсь на текст книги, надеясь чтобы он понял, что ему здесь не рады и свалил. — Это ты меня идиотом назвала? – я наконец поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его недовольной рожей. Как же долго до него все доходит. Глаза сверху смотрят на меня со смесью гнева, непонимания и немного обиды. Боже, какие мы нежные. Тяжело ему с таким хрупким эго и вспыльчивостью. Интересно как долго его надо выводить, чтобы он сорвался. Я лишь небрежно хмыкаю и возвращаюсь к книге, как будто в одночасье потеряла интерес к его личности. Обычно мужчины в таких случаях делятся на две группы: первые простачки, легкие жертвы, которые начинают с пеной у рта доказывать свою значимость. Такие сразу идут мимо, с ними ловить нечего. Вторые же – игроки. Например Дазай. Вот тут веселее, они знают правила этих игр и мгновенно попадаются на эту уловку. Все кроме маркуса, он слишком умен, переиграть его невозможно, хотя я пыталась. Становится даже интересно к какой из этих категорий относится волчонок. Какую роль он выберет, на орет и убежит или начнет подыгрывать. В этих мыслях пропускаю, что он спокойно сидит напротив в ожидании пока я обращу на него внимание. Вот черт. его голова склоняется над столом, будто он нашел там что-то интересную. Спустя пол минут он начинает говорить: — Хочешь кофе? — Что? – ладно такого я неожидала. — Кофе. Ты пьёшь кофе? – смотрит прямо в глаза в ожидании ответа. И там читается что-то непонятное. Никто раньше не предлогал кофе так просто и открыто. Давно надо было понять что этот парень не играет по правилам. Может не умеет а может просто хочет поглумится надо мной. Тем не менее отвечаю: — Пью. — Сейчас принесу. – произносит он быстро направляясь в сторону автоматов, даже не дожидаясь ответа. Я смотрю ему вслед и не понимаю почему меня так задевает этот взгляд, этот парень в целом. --- Он возвращается через пять минут с двумя кружками. Ставит одну передо мной, вторую берёт себе. — Ты не спросил, с чем я пью. — Ты пьёшь чёрный, без сахара. Я видел. Становится все интереснее и интереснее. — Следишь за мной? — Наблюдаю. Это разные вещи. я беру кружку двумя руками грея уже давно продрогшие ладони. Кофе горький, люблю такой. Без лишних добавок и прочей ерунды, которая не оставляет ничего от настоящего вкуса напитка. Оккэ не пьёт. Он просто сидит и смотрит, и в его взгляде нет ничего, кроме спокойного внимания. мы оба молчим и мы просто пьем, наблюдая как за окном начинают лить первые осенние дожди. Обстановка уютная почти домашняя, ловя себя на этой мысли тут же выкидываю ее из головы. Что за глупость. Чувствуешь уют рядом с мужчиной, может еще ужин ему приготовишь? Сознание предательски подкивает картину из прошлого., вырезая из памяти сцену, которую она не вспоминала годами. маленькая девочка сидит за столом, болтая короткими ножками, которые в силу возраста еще не достают до пола. Она старается держать спину ровно как ее учили, локти на стол не ставить, не чавкать, есть маленькими кусочками, даже когда сильно голодна. И Еще куча правил которые вкладывают мне в голову чуть ли не с самого рождения. Напротив — мать и отец. На столе еда, но никто не ест. Мать протягивает руку, поправляет отцу воротник — машинально, привычно, как делают жёны, которые давно перестали ждать ответного жеста. Рюноскэ не поднимает головы. Он читает какие-то бумаги, даже не жуя. Тишина такая густая, что можно резать ножом. я смотрит на них и думаю: «Почему они не разведутся?» Она не знает тогда, что любовь не всегда уходит. Иногда она остаётся, превращаясь в привычку. В тишину. В воротник, который поправляют, даже когда уже не ждут спасибо. Но маленькая девочка уже может сравнивать и анализировать происходящее. И давится от черной зависти, когда играя в гостях у своей подружки Айлин, видит как накахара старший приходя домой целует в щеку Лин, и ласково обнимает жену. Папа так никогда не делал. Лишь изредка мог погладить по голове и провести немного времени. --- картинка исчезает и я вижу как Оккэ смотрит на меня с лёгким беспокойством. — Ты в порядке? — Да, — отвечает она слишком быстро. — Всё нормально. вот оно. То что меня раздражало все это время. Не как маркус оценивающе. Не как Лин поддерживая. А так будто ему есть дело до меня. Будто если видит насквозь и сколько бы масок я не одевала все равно поймет. Черт. — Хороший кофе, — говорит он, чтобы сменить тему. — Обычный. — Мне нравится обычный. И еще хотел сказать спасибо.. ну за вчерашнее. что привела в чувства после посвящения и не оставила. я смотрю на него и не могу разобрать своих чувств, впервые вместо холодного расчета и мгновенного анализа ситуации, хочется просто сидеть и наслаждаться моментом. Почему он не такой, как все? Почему он не требует, не давит, не ждёт благодарности? Почему он просто... есть? И почему это пугает сильнее, чем если бы он нападалал. — Ты странный, Накаджима, — говорю я. — Я знаю. Он улыбается, а мне остается лишь отвернуться к окну, чтобы не видеть эту улыбку. За стеклом темно. Вороны на ветках уже спят, только один, самый старый, смотрит в окно. — Мне пора, — говорит я, вставая. — Кофе допей. — Оставлю на потом. Он не спорит. иду к выходу, не оборачиваясь. Но на пороге останавливаясь на секунду. — Спокойной ночи, Накаджима. — Спокойной ночи, Акутагава. В коридоре пусто, только каблуки цокают по полу. А в библиотеке Оккэ сидит один, смотрит на её недопитую кружку и почему-то улыбается. Он а оставила кружку. Не допила. И почему-то это кажется ему важнее, чем если бы она выпила всё до дна.