Глава 3 Материнская плесень

8 мая 2039 года. Этаж 1 «Свежие киберимпланты по низкой цене с гарантией качества на 10 дней!»

«Доверяй государству, что убило твоих детей»

«Кодировка чипа с антивирусом в подарок!»

«Вскрой себе мозг на потеху элите, залей его металлом, чтобы им было, куда класть трупы наших матерей»

Пока рекламные вывески стреляли в глаза искрящимся неоном, цитаты, вынесенные на шатких поколотых стенах, оставались в тени, но даже так они кричали громче, чем все продавцы нелегальной дешевки.

«Цой жив»

С тонких губ Зайки сорвалась усмешка. Она понятия не имела, кто такой Цой, но каждый раз спускаясь на первый этаж, насчитывала штук пятнадцать подобных фраз. Утренняя суматоха местных жителей сильно отличалась от тех, что просыпались выше. Средний класс отличался своей пунктуальностью и слаженностью, уважением к личному пространству тех, кто стоял рядом с тобой в лифте или шел по коридору. Здесь же слизь под ногами слилась с образом жизни: в движениях людей читалась вялость, нежелание просыпаться утром. Бродяги медленно перебирали костлявыми ногами и мало кто мог догадаться, что за этой ленью под плащом прятались язвы, обросшие плохо встроенный металл. Никого больше не заботило здоровье. Каждый был готов отрубить себе руки на месте, лишь бы хоть раз покататься на лифте вверх. — Второй день подряд тебя здесь наблюдаю. Впала у Дракона в немилость? — шепелявое ехидство в чужом тоне заставило коллектора улыбнуться. За что Зайке не претило находится на первом этаже -  так это людская честность. Элита всячески скрывала свое наплевательское отношение к окружающим, тщеславие под видом вежливости, первый же этаж мог похвастаться тем, что смог сохранить простую русскую натуру соседского общения. Вячеслав Игоревич – бывший начальник Ани и по совместительству местный сутенер, еле нагнал ее, когда она проходила мимо его клуба. Костлявые кривые ноги едва передвигались и скользили по дырявому асфальту, а за его единственным достоянием – черным париком – струилась дорожка едкого табачного дымка. — Клиентов много набралось. — Глупость это или храбрость – якшаться с вашей конторкой? — Вячеслав неприятно вытягивал слога, словно хрупких конечностей давно добралась до голосовых связок. — Надумал просадить последние бабки у Дракона? Зайка провела взглядом по выцветающему блеску на искусственной копне, когда сутенер приблизился к ее лицу и втянул тонкую сигарету бледными губами-ниточками. — Должен же он компенсировать мне твой уход. Я потерял большой актив вместе с такой куколкой, как ты. — Меня давно не трогают твои скользкие речи, оставь их для девчонок помоложе. — девушка слабо отмахнулась от предложенной затяжки, отчего собеседник неприкрыто поморщился обидой. — Ваше поколение слишком умное и тупое одновременно. Что взять с малолеток, которые грезят об элите и качают свои права направо и налево? — Плети им сказки о принцах, что спускаются сюда поглазеть на их иссохшие сиськи. Мне тебя еще учить надо? Вячеслав Игоревич обнажил беззубую гнилую улыбку. На деснах блеснул пригар от табака. — Рад, что Дракон не смог скрыть в тебе эту дерзость. Наш человечек. Зайка никогда не скрывала, откуда была родом. Было в радость уличивать презрительные взгляды на верхних этажах, стоило ей там появляться. Сутенер поскользнулся на пролитом бензинном масле и тихо ругнулся себе под нос, когда упавшая сигарета подпалила древние обносившиеся ботинки. Тепло от огня и яркость пламени привлекли внимание влажных глазок из темноты переулка рядом, собеседники поспешили дальше, давая возможность изголодавшимся по жару бомжам понежиться возле быстро догорающей лужи. — А что это за дрянь на твоей коже? — Так я тебе и сказала, чтобы ты какую-нибудь дурь своим девкам вколол и потом горы трупов на помойку отвозил. Хотя твоя скользкая задница найдет, куда применить тела. По мере походки под ногами собеседников все чаще хрустело стекло, в носы вдарил запах плесени и чего-то древнего, но не забытого. — Моим клиентам хочется чего-то новенького. — недовольно пыхнул мужчина, сплевывая желчь Зайке под ноги. — Детишек с улицы уже всех собрал? — Это прерогатива твоего начальства, не моя. — ядовито просипел сутенер. Вячеслав никак не мог отпустить обиду по утраченным возможностям, о которых не успел подумать, прежде чем Дракон заявился на первый этаж и начал подбирать всю мелюзгу с тротуаров. — Давно его не видел. — Ему достаточно яслей для работы. Нас бы для начала под узду взять. Мужчина проследил за напряжением в голосе девушки, едкая ухмылка нарисовалась на осунувшемся лице. — Что такого натворила наша любимица, что смогла взбесить его? — Не думай, что это так сложно. — Зайка тихо фыркнула раздражением на въевшееся, но абсолютно беспочвенное прозвище. Постепенно шаги мужчины замедлились, тусклые серые глаза следили за уверенной походкой коллектора, что направлялась в самую темную часть улицы, давно не нуждавшейся в освещении, что привлекало весь самый отбитый на голову сброд. — Твой новый клиент – крысы и мусор? — за шуткой не удалось скрыть пробежавшую в голосе дрожь и растерянность. — А ты думал провинившихся отправляют с богатеев долг сдирать? — девушка проигнорировала чужой страх и не замедлилась ни на секунду. Асфальт под ботинками сменился древней квадратной плиткой. — И что тебе даже напарника не приставили? — Вячеслав Игоревич повысил тон голоса, остановившись, пока фигура в плаще отдалялась. — Меня не пугают крысы. С тобой же как-то дела мутила. — без лишнего внимания на палладийном лице расползлась саркастическая раздраженная улыбка. — Аккуратнее там! — в конце концов, выкрикнул сутенер. Морщины вокруг глаз становились виднее, пока взгляд пытался сфокусироваться на коллекторе, что входила в темень станции метро «Парк Победы». Когда плащ скрылся из виду, Вячеслав Игоревич сплюнул на землю и поспешил удалится, сцепив голые десны на сигарете. Даже мощный фонарик утопал в темени поднявшейся пыли из-под ботинок.  Свет рассеивался в паре метров впереди и некогда гладкая плитка, которая могла бы помочь и отзеркалить свечение, сейчас была покрыта толстым слоем грязи, съедающей любую яркость. Под ногами хрустели не то скелеты крыс, не то пустые бутылки, но проверять свои теории Зайка, вопреки самоуверенности, не хотела. Коллектор глубоко выдохнула недовольство своим положением. Ее поражала двойственность Дракона: доверить ей такую опасную вылазку в одиночку, но не позволить сопровождать скуку Малинки на сделке с Мелешенковым. — Стрелок там наверное уже издрочился от радости. — злобно рыкнула девушка прямо в бездну впереди, но ее голос завис возле рта глухим паром. С каждым шагом вниз громкие стуки подошвы по металлической рейке эскалатора оживляли пространство. Вопреки отчужденности, все пространство, казалось, приветствовало девушку. Лелеяло нового гостя и нежилось в использовании, пусть и абсолютно нежеланном. Некогда самый гордый оплот русской культуры был залит мраком до краев. Зайка мало что помнила из времен, когда детский наивный мозг, топая ярко-розовыми кедами по тротуарам, то и дело думал о том, что прямо под ножками проезжал длинный состав, наполненный людьми. В те времена Москва хвасталась обновками в лице беспилотных поездов, новомодными неглубокими станциями, доступными на каждом шагу. Маленькой Анюте же нравилось подолгу зависать прямо в центре зала, мешать прохожим спешить по своим делам, но разглядывать горящими голубыми глазами фрески и витражи, цепляться вниманием за блики, бегающие по мозаике, стоило поезду приблизиться и осветить картины. Приближаясь к концу эскалатора, девушка замедлилась, ладонь припала к перилам. Отзвуки былой торопливой московской жизни эхом отдавались в ушах. Фонарь инстинктивно потянул свет в сторону повернутой головы – соседней лестницы. В детстве ей нравилось разглядывать проезжающих мимо людей, ловить мимолетные взгляды и улыбки, обрывки диалогов. Липкая шероховатость под пальцами осела пылью на коже, с носа сорвалось тихое фырканье. Рабочее метро никогда бы не запустило себя до такой степени, чтобы перила покрылись старостью. Маленькая Анюта всегда за них цеплялась всеми силами, чтобы замедлить их ход и сделать его равным ходу эскалатора. — Они едут быстрее, чтобы люди случайно не заснули на ходу. — пропел в голове наставнический голос матери. Зайка тихо усмехнулась: на таком длинном спуске можно было спокойно развалиться на пятиминутный сон, но никто, конечно же, не позволял себе такой вольности. Наконец, подошва ступила на плитку. Белый свет фонаря обернулся к длинному коридору, но не смог полностью обнажить станцию и создать иллюзию жизни. Тишина вокруг исказилась плачем метро – где-то вдалеке капала застоявшаяся вода. Коллектор глубоко вдохнула и проглотила гнетущее разочарование. От запаха горячей пыли и резины не осталось и следа. Любимый вкус подземного мира поглотила ржавчина рельс, резкий запах крови и кислота от тошноты пьяниц. Мрак вокруг сгустился: все метро сжалось от стыда от недовольства гостя. Живность московской толпы до сих пор оставалась на шахматной плитке: следы от миллиарда ботинок впечатались шрамами на полу, их не скрыли даже редкие капли крови и трещины на плитке. Зайка хорошо помнила, как страшно было маленькой белобрысой девочке потеряться в человеческой гуще, уносимой ее в неизвестном направлении. Сейчас казалось, что зал был полностью в ее распоряжении, но гнетущее пространство, растягивающееся по всей Москве в разных направлениях, дарило лишь чувство одиночества, а не торжества. К тому же, тишина была полностью обманчивой. Девушка ускорила шаг, больше не заостряя внимание на попытках метро погрузить ее в ностальгический гипноз. Полукруглые колонны по бокам были обмотаны обрезками дранной ткани, скрывающей местных жителей, которые, судя по всему, глубоко дремали или еще не поняли, стоит ли опасаться гостя. Зайка не сводила взгляда с намеченного пути, игнорировала блики глаз из темноты и едва вздрогнула, когда впереди тупик оказался украшен панно с формами человеческих фигур. Скользнувшая на лице слабая улыбка померкла вместе с эмалью на лицах полководцев Отечественной войны. Некогда яркий голубой мундир одного из них настолько стерся, что больше не отражал всей славы победы. Мимолетно блеснувшая гордость за сохраненный оплот культуры завыла скрежетом рельс, полным отчаяния и мольбы о помощи. Зайка проигнорировала в нем нотки боли матери, что никак не может привлечь внимание детей. Резкий всхлип позади заставил коллектора отпрыгнуть и обнажить нож. Подобно навострившемуся зайцу она присела на корточки и лишь вытянула вперед шею, всматриваясь в искореженную фигуру, успевшую подобраться к ней почти вплотную. Под ярким светом фонаря существо скукожилось, будто под палящими лучами солнца, покрытая гнойными прыщами спина согнулась, обнажая синяки на тонкой коже и выпирающий позвоночник. Оно было похоже на слизняка, на которого насыпали соль, но торчащие во все стороны хрупкие кости выдавали человеческое прошлое. С виду маленький, слабый, беззащитный. Но тем и был страшен – что абсолютно непредсказуем. Зайка медленно вытянулась, продолжая смотреть на тварь, что не смела шевелится, пока на нее направлен свет. Шаг за шагом девушка спиной прошла к туннелю и спустилась на рельсы. Сверху раздались звуки быстро скользящих по полу конечностей, коллектор отступила назад, когда со станции мертво свесилась рука и вновь замерла. Вдалеке раздались звуки катящейся по рельсам туши. Луч фонаря осветил два неоформленных костяных мешка, которые также остановились, стоило свету упасть на тонкую гематомную кожу. Зайка ускорила шаг вдоль туннеля, изредка оборачиваясь, наблюдая за тем, как за ней следуют существа. Они сопровождали ее вдоль всего пути, имитируя состав, пополняясь в количестве и под конец туннеля их набралось с несколько десятков. Твари ложились друг на друга, капали слюнями и гноем, скребыхали пальцами без ногтей по ржавому металлу рельс, но оставались немы. Если бы не их явное желание добраться до гостя обители во мраке, можно было бы списать их звуки на крыс, но каждая ломота в тонких костях, каждое подергивание истонченной конечности выдавали необузданную жажду и голод. Коллектор мрачно усмехалась своим попутчикам, однако старалась оборачиваться к ним реже. Со стороны могло показаться, будто она ведет с ними свою жестокую игру в догонялки и каждый раз, стоило им подползти слишком близко – обрывала попытку на корню, увеличивая дистанцию. Но все живущие близ метро и побывавшие в ее утробе хоть раз знали, почему не стоит заглядываться на ее обитателях дольше секунды.

***

Я заметила однажды, Что зимой кусты сирени Расцвели, как будто в мае. Ты мне веришь или нет? Веришь мне или нет? Глухие строчки утопали в просторном помещении. Звонкий девичий голосок стремился распространится, впитаться в метро и подарить ему нужную ласку, но врезался в толстые слои металлической ржавчины и отскакивал обратно в среду нездоровой влажности. Я тебе, конечно, верю… — Я тебе, конечно, верю. Разве могут быть сомненья? — Разве могут быть сомненья. Я и сам всё это видел… — Я и сам все это видел. Это наш с тобою секрет… — Это наш с тобою секрет. Наш с тобою секрет! Плавные любовные буквы песни прорезались звучной хрипотой. Она безэмоционально шаркала по строкам и испещряла их невыкашленной мокротой. По морщинистым вискам стекал соленый пот, но никто не спешил его стирать. Дрожащие, но хранящие в себе твердость и упорство, пальцы медленно прокручивали регулировочные винты микроскопа, единственный видящий глаз старался зацепится за четкую картинку в окуляре. А недавно я видала, Как луна в сосновых ветках Заблудилась и заснула. Ты мне веришь или нет? Веришь мне или нет? Наконец, на предметном столике вырисовались четкие контуры и попали под прицел объектива. Наблюдатель жадно облизнул пересохшие от постоянного пропуска теплого воздуха губы и распустил потные подушечки пальцев, теперь опираясь только на свое зрение. На стеклышке словно застыли осколки люстры в момент падения. Они были связаны тонкими нитями, которые сворачивались в неправильные многогранники, шипы на их поверхности раскрывались, будто короны. Что бы не было сейчас под прицелом зоркого любопытного глаза – оно знало, что за ним наблюдают, и старалось отразить всю свою красоту и мощь. Белые грани скрывали свою сердцевину, которая пульсировала под ярким светом лампы, но стоило приблизить объектив и обнажить внутренность наблюдаемого, как оказывалось, что он был абсолютно пуст внутри. Пальцы вновь припали к винтам, крутили все ближе и ближе, словно наблюдатель грезил возможностью забраться в эту самую сердцевину и заполнить ее собой, но взгляд размылился пропажей фокусировки. Как бы тот не старался – не мог узнать, что же теплилось на стенках этой пустоты, чем же ее можно было набить. Крохотное действие, уменьшенное до нанометров, было настоящим полем боя, сейчас находящееся на стадии игривой утомляющей разведки. Объект смеялся в лицо ученому, не поддавался попыткам обнажить его главный секрет. Я тебе, конечно, верю… — Я тебе, конечно, верю. Я и сам всё это видел… — Я и сам все это видел. Из окошка в прошлый вечер… —Из окошка в прошлый вечер. Это наш с тобою секрет… — Это наш с тобою секрет. Наш с тобою секрет! Хрипотца облегчилась ноткой задумчивости. Ученый устало протер слепой глаз и перетер между подушечками пальцев выпавшие седые ресницы. Взгляд упал на десятки склянок и колб: все были четко отсортированы и сложены по характеристикам, аккуратно подписаны мелким, но хорошо читаемым подчерком, но не сфокусировался ни на одной, поскольку все уже были опробованы как слои, заполняющие то самое пустое пространство внутри многогранной клеточки. А во время звездопада… — А во время звездопада. Пожилой мужчина перевел взгляд на внезапный тихий голосок со стороны. Я видала, как по небу… — Я видала, как по небу. Чистые женские нотки срывались на шепот и не могли повторить той живости и интриги песни, но никто этого от них и не просил. Две звезды летели рядом… — Две звезды летели рядом. Ты мне веришь или нет? — Ты мне веришь или нет? Одинокий глаз встретился с пеленой слез на заплывших красных капиллярах. Веки женщины давно опухли от слез и вечного конъюнктивита: организм отчаянно боролся с пожирающей его заразой, но все давно понимали, что скоро и эти незабудковые радужки пропадут, оставляя за собой лишь тихий омут пустых глазниц. Вирус не щадил ни один участок ее тела – даже некогда очаровывающие пухлые губы сейчас потрескались до крови и покрылись черными кляксами гнили. Однако даже со всей болезнью, убивающей ее изнутри и снаружи, в глазах теплилась надежда. Я тебе, конечно, верю… — Я тебе, конечно, верю. Ученый не отрывался от незабудковых глаз. Стул под ним громко скрипнул, мешаясь с влажной хрипотой его низкого голоса, когда он придвинулся к столу, на котором лежала женщина. Разве могут быть сомненья? — Разве могут быть сомненья. Мозолистая ладонь припала к хладной костлявой щеке с удивительной нежностью. Мужчина теплил и подпитывал эту силу и неугасающую надежду, как мог, пока пытался заполнить пустоту сердцевины. Я и сам всё это видел… — Я и сам все это видел. Женщина устало прикрыла глаза, по виску скатилась одинокая тонкая слезка. Она пробежалась по гладкому виску и скатилась по лысому черепу за ухо. Это наш с тобою секрет… — Это наш с тобою секрет. Ученый протер влагу лежащим рядом чистым полотенцем с необычайной осторожностью. Наш с тобою секрет! — Наш с тобою секрет. Больная испустила длинный выдох и в моменте ее и без того медленное томное дыхание сменилось глубокими сонными вдохами. Мужчина еще несколько мгновений наблюдал за спящей, пока не закончилась мелодия песни, после чего бережно накрыл ее одеялом и покинул помещение. — Линка, смотри, какая Зайка! Оклик металлического детского голоса мешался с заговорщескими шепотками и смешками. Все помещение было переполнено детьми разных возрастов и болезней: в углу по клеточкам, нарисованным белым мелом, прыгал мальчик и падал каждый раз, потому что были плохо прикручены коленные шарниры, за низким столиком белобрысая девочка с металлической вставкой на пол лица наверняка верила, что у нее хорошо получается нарисовать кролика, но по факту выходили невыобразимые кляксы, ведь ее зрение еще с рождение было подведено расплывчатостью. В помещении всегда царила добродушная атмосфера детства – не смотря на общую заброшенность метро, мужчина постарался оборудовать в нем все для покоя и развития разваливавшегося подрастающего поколения. И пусть внутри он был горд, что был способен закрывать детям глаза на то, где они растут до поры до времени, фигура посреди этого детсада удивляла тем, как легко вокруг нее сгущался мрак. Молодая девушка, облаченная в черный плащ, замерла по стойке смирно, спрятав руки в карман. Ученый был уверен, что молодые ладони были напряженно спрятаны в кулаке. Вопреки явному напряжению и ее нежеланию полностью отражать весь спектр эмоций, который она испытывала в этом месте, всё было написано на палладийном личике: подрагивающие в гневе губы обнажали кончики клычков, сердечки в глазах плясали культурным шоком вперемешку с яростью. Но что читалось ярче всего остального – чистое презрение к человеку, которого она рассматривала в ответ. Зайка не могла угомонить в себе желание вцепится в клиента зубами на месте и порыв сдерживался лишь знанием, что перед ней стоял бывший вояка, который в два счета мог порвать ее на куски в ответ. Некогда уважаемый полковник не забыл, как стоять ровно, уверенно подняв голову, и ничто не выдавало в нем преклонный возраст. Мощное, пройденное через любые возможные угрозы, тело было спрятано под самой простой зеленой рубашкой с джинсами. Девушке казалось, что она смотрела прямиком на советское прошлое. — Герион, полагаю? — мужчина твердо вывел коллектора из ступора. Зайка поспешила собраться с мыслями и тихо фыркнула себе под нос, игнорируя возбужденные бледные глазки у себя под ногами. — Здравия желаю, товарищ полковник. В резких словах сквозило столько яда и злобы, что бывший вояка бы не удивился, если бы из ее рта стреляло жало. Но зайцы не ядовиты, и он хорошо об этом знал. — А ты умеешь пхыгать как заяс? — вопросил трехлетний мальчуган, сверкая на девушку сверху-вниз вставкой-ободком вместо глаз. — Покажи! — воскликнула детвора, поднимая гвалт. Зайка резко дернулась и с чистым ужасом и омерзением на лице отступила шаг назад, когда одно из маленьких чудовищ посмело потянуть тонкую металлическую ручку прямо к ее плащу. — Отставить. — четко выразился мужчина. Следом за его приказом что-то в не оформившихся организмах коротнуло, и как один все отлипли от гостьи и вернулись к своим делам. — Пройдемте, рассчитаемся. Зайка чуть ли не бегом побежала вслед за полковником подальше от этой детской комнаты. Стоило им очутиться в помещении, смутно смахивающем на личные покои мужчины, девушка зарычала, застыв в дверях: — Это что за твари? Вопреки чужой ярости, бывший вояка сохранял хладнокровие. Молча прошел к отделу, оборудованному под кухню чистых советских стандартов, вымыл руки и вытер полотенцем. — Будете чай? — Хватит со мной любезничать, Глинкин. — Отлично. Значит мой дом никак не касается нашей сделки, и вам знать, что здесь делают эти дети, ни к чему. — мужчина выудил из одного из шкафчиков банку из-под кофе и достал оттуда чип с чеком. Кинул его на кухонный столик. — Ваши деньги. Стоило ему начать приближаться к дверям, девушка вышла из ступора: дернулась в сторону и выудила из кармана ножик. Глинкин следил за имплантами глазных яблок, четко видя в нем настоящий страх, и вновь остановился, выжидая дальнейшие действия коллектора. Зайка быстро мелко дышала, изредка дрожа кончиком аккуратного носика. Тщетно пыталась взять себя в руки, взять этот чертов чип в руки и смыться отсюда куда подальше, подавить свои предрассудки и принципы, желание стереть помещение по соседству с лица Земли и это хладнокровие на чужом лице. — Это не дети. — сдавленно прошептала Зайка, сжимая в кулаке маленький ножик, хотя прекрасно знала, что здесь он просто бессмыслен. Глинкин тяжело анализировал чужое поведение, пытаясь придумать, как вернуть рабочий рассудок коллектора и выгнать ее из своего дома. Сейчас в ней кричал животный страх и похороненная материнская жалость к тем частям детских тел, что ему пришлось заменить, чтобы предотвратить смерть и мутации. — Они называют меня Линкой, хотя я просил их так не делать, потому что не могут выговорить букву «Г». Они те еще дети. — Существа, что не знают, кто такая мама? Папа? Вы выращиваете их здесь как скот, а что делаете с ними потом? — Зайка сморщилась в чистом отвращении и отмахнулась с собственных мыслей, притупила взгляд к полу. Уловив ход мыслей девушки, мужчина слабо нахмурился. — Отдаю их родителям. Они переживают здесь лишь стадии адаптации к имплантам, наблюдаются по здоровью. Я не обязан перед вами отчитываться, товарищ коллектор. Выполняйте свои задачи согласно протоколу и не мешайте мне работать. Девушка молчала, уставившись в чек на столе. Маленький планшетик с пропечатанными на нем цифрами отданного долга с точностью до копеек. Ей редко попадались клиенты, которые так легко отдавали деньги, и в основном были с верхних этажей или под их протекцией. Спустя долгие минуты тишины, раздалось сдавленное мычание под нос: — Это рабство. Глинкин тяжело наблюдал за ходом мыслей, отражающемся на чужом лице. Сколько бы его не раздражало, когда люди суют нос не в свои дела, сейчас было интересно наблюдать за этим. Он молча рассмотрел девушку еще раз, отмечая молодость, тем не менее в который раз подтверждая самому себе, что материнские инстинкты способны играться на чувствах женского пола даже в такое время. Вероятно, для нее стало большим потрясением встретить детей, да еще и в таком количестве, так далеко от «нормальной жизни». — Я дарую им жизнь. Безопасность от пороков вируса. Сердечки отлипли от разглядывания чека и упали на лицо мужчины чистым презрением. — Вы продаете их как вещь. Хоть знаете, что там наверху сейчас творится? А что за стенами вашей…вашего…— шипение сорвалось хрипом. — Скотоводства. — от мужчины не утаился влажный блеск в глазах, который Зайка поспешила спрятать, смазав по лицу. — Безопасности сейчас нет нигде. Уголки тонких пересушенных губ слабо дернулись в какой-то отеческой улыбке. Кажется, Глинкин давно привык так улыбаться всему, что его окружало. — Вы недооцениваете метро, товарищ коллектор. Думаете, что оно давно умерло. Как культура – возможно. Но как ценность и дом оно всегда готово принять нас с распростертыми объятиями. Защитить нас. Зайка громко недовольно зафырчала, резко схватила чек и поспешила открыть дверь. — Помяните мои слова. Очень скоро вам придется признать, что метро – последнее безопасное место в этом мире. Девушка не видела детсад под ногами, не слышала оклики металлических тонких голосков, когда сбегала из этого места. Не замечала толпу попутчиков, когда бежала сквозь мрак туннеля, о чем тяжело жалела после. Зоркий глаз импланта, способный видеть в темноте, не учел факта, что тьма дарила тварям возможность видеть и ее. Уже в нескольких метрах от эскалатора удивительно цепкая костлявая ладонь вцепилась в лодыжку и повалила наземь. Опомнившись, Зайка резво выхватила фонарик и навела прямо на лицо существа, успевшего заползти на нее. Громкий девичий визг полный ужаса эхом разнесся по всей станции вслед за четким лязгом лезвия по тонкой коже. Сбегая по эскалатору вверх и оставив позади сам ад, Зайка миллион раз повторила про себя, вырезала на самом основании головного чипа, что никогда в жизни больше не спуститься в метро.