Часть 3

Бегство по торговому центру превратилось в гонку на выживание. Я петляла между опрокинутыми стеллажами, перепрыгивала через лужи загустевшей крови. Я перехватила Томми поудобнее и толкнула дверь пожарной лестницы плечом. Стальные ступени гудели под ногами. Внизу слышался нарастающий шум — они лезли следом, карабкаясь друг по другу, ломая конечности, но не останавливаясь. Я вывалилась на крышу, ослепленная ярким солнцем. Внизу горел город. Черный дым столбами поднимался к чистому синему небу, совсем неподходящему этому апокалипсису. Я должна была спасти Томми. Я посмотрела на мирно спящего сына, и вдруг разум озарила вспышка. Воспоминание: я стою посреди залитого солнцем луга. Трава по пояс, колышется от ветра. Вдалеке слышен смех. Это Фрэнк. Мы молоды. Я бегу к нему, раскинув руки, и он подхватывает меня. Я счастлива. Видение померкло. Я снова на крыше. Передо мной стоит мужчина. Молодой, в испачканной футболке с логотипом рок-группы. Он пятится, выставив перед собой складной нож. Лезвие дрожит в его руке. — Пожалуйста, — шепчет он, и по его щеке скатывается слеза. — Не надо... Умоляю... В моей голове звучит ясный, четкий голос: «Сара, ты должна предупредить его. Сзади подбираются зомби! Скажи ему бежать!» Я открываю рот, чтобы крикнуть об опасности, чтобы спасти. Но из моего горла вырывается лишь низкий, утробный, булькающий стон. Звук настолько противоестественный, жуткий, что у мужчины подкашиваются ноги, а лицо становится белее мела. Мой гаснущий разум фиксирует отражение в грязной стеклянной двери выхода на крышу. На мутной поверхности отражаюсь не я. Там стоит существо. Серо-зеленая, обвисшая кожа, некогда дорогой спортивный костюм в лохмотьях. Левая нога вывернута в колене под неестественным углом, и из разорванной штанины торчит кость, облепленная черной запекшейся слизью. Глаза — белесые, заплывшие молочной пеленой, без зрачков. Рот приоткрыт, и из него стекает тягучая нить темной слюны. В руках существо держит ребенка. У младенца такая же серая, вздувшаяся кожа, и лиловые, распухшие пальчики с обломанными ногтями судорожно сжимаются и разжимаются, пытаясь схватить воздух. Его рот — черная беззубая дыра — издает не плач, а скрежещущий стон, похожий на писк летучей мыши. Его глаза, залитые гноем, бессмысленно уставились в пустоту, пока крошечные челюсти непроизвольно сжимаются в жевательном спазме. Существо — я — делает еще шаг. Мужчина в отчаянии вскидывает руку с ножом, и лезвие бессмысленно вспарывает гнилую плоть. Мои руки вцепляются ему в плечи с нечеловеческой силой. Ногти, превратившиеся в грязные когти, пробивают кожу, и горячая кровь брызжет мне на щеку. Я слышу хруст. Чавканье. «Я должна спасти Томми», — крутится последняя, заевшая пластинка в моем умирающем мозгу. Очередная вспышка. Я снова в своем доме. Вижу мужа. Он закрывает дверь ванной комнаты, откуда доносится плач Томми. Я стою в коридоре. Голос Фрэнка срывается на крик: «Сара, что с тобой?! Сара! Не подходи к нему!» Когда я расправилась с мужем и сыном, мой мозг, умирая от вируса, включил красивое, лживое кино. О матери, которая спасает свое дитя. О побеге. О надежде. И пока мое тело, ведомое лишь животными инстинктами и голодом, пожирало живую плоть на крыше торгового центра, внутри черепной коробки всё еще крутилась эта пленка. Маленькие лиловые пальчики Томми потянулись к лицу кричащего мужчины. Младенец, почуяв тепло свежей крови, с жадностью вцепился зубами в щеку жертвы, отрывая кусок кожи. Зомби-мать и зомби-дитя пожирали его вместе — в жуткой, бессознательной трапезе.