Сонет №47: Девушка, живущая как поэзия.

Мария и сама не поняла, как легко и естественно пошел их дальнейший разговор. Ни следа не осталось от ее привычной зажатости или неуверенности. Они болтали то о погоде, то о книгах, то о старинной архитектуре шотландских пабов, словно были знакомы много лет. Он не вел себя как звезда — скорее как доброжелательный, чуткий собеседник. Она то и дело ловила себя на мысли: «Это и правда происходит? Я сижу напротив Тома Хиддлстона... говорю с ним, смеюсь...» — Я даже не попросила у тебя автограф, — вдруг сказала она с легкой улыбкой и, к своему удивлению, почувствовала, как сердце сладко екнуло. — Прости, если это звучит глупо… просто ты давно в моей жизни. Как голос в наушниках, как театр, как... кусочек уюта в самые трудные дни. Можно побеспокоить тебя? Том мягко усмехнулся: — Конечно. Это не беспокойство. Это честь. Она потянулась к рюкзаку, вытащила свой потрепанный ежедневник — теплый от прикосновений, будто он хранил её маленькие тайны — и начала судорожно листать страницы. Всё было исписано. Карандашные пометки, мысли, стихи, списки книг, даты… Ни одного свободного уголка. Как назло. — Прости, — пробормотала она, чувствуя, как щеки заливает густая краска. — Всё исписано. Я не подумала… Том, заметив её растерянность, тепло улыбнулся. Он открыл свою книгу и аккуратно вытащил оттуда закладку из твердой, плотной бумаги. — Позволь. Думаю, на ней это будет смотреться даже лучше. И, если хочешь… — он посмотрел на нее с тем самым взглядом, немного шутливым, немного серьезным, — я оставлю не просто автограф, а кое-что особенное. Только для тебя. Мария замерла, чувствуя, как сердце снова пропустило удар. Она послушно кивнула: — Это будет… невероятно. Он взял ручку, и его почерк — размашистый, изящный, немного старомодный — начал выводить строчки на плотной бумаге. Она не подсматривала. Просто наблюдала за его пальцами, за линией челюсти, за тем, как он чуть прикусывает губу, когда сосредоточен. Том аккуратно перевернул закладку и пододвинул её по полированному дереву стойки прямо к её ладони. На ней были не просто подпись, а строчки из сонета Шекспира: «Or, if they sleep, thy picture in my sight Awakes my heart to heart's and eye's delight.» И ниже, его аккуратным почерком: «To Maria, who already lives like poetry. Yours, Tom». Мария прочитала это раз, другой, чувствуя, как к горлу подступает ком, а на глазах наворачиваются слезы — не от фанатского восторга, а от того, насколько точно он попал в её состояние. Она подняла на него взгляд, и на секунду ей показалось, что в его серых глазах отразилось то же самое — странное, внезапное узнавание родной души. — Спасибо, — прошептала она, бережно прижимая закладку к груди. — Я… я сохраню её. — Я на это очень надеюсь, — ответил он, и его улыбка стала еще более личной, открытой. Том бросил взгляд на окно, за которым больше не слышалось тяжелого стука капель. — Знаешь, кажется, дождь снаружи наконец затих. Может быть, Шотландия дает нам шанс на прогулку?