Белая рубашка и холодный мрамор.

Мария стояла у раковины, склонившись чуть вперёд, смывая с тарелок остатки завтрака. Окно перед ней было распахнуто, утренний ветерок играл с прядями её волос. Его рубашка, всё ещё на ней — белая, чуть мятая после ночи любви, — едва прикрывала бедра. С каждым её движением ткань слегка раздвигалась, обнажая внутреннюю часть ноги и соблазнительную линию ягодиц. Том подошёл сзади бесшумно. Ни слова. Только дыхание — горячее, плотное, почти хищное. Его руки легли ей на бёдра, пальцы уверенно вжались в кожу. Он подтянул её к себе так близко, что она мгновенно почувствовала, насколько сильно он её хочет. — Господи, Мария… — выдохнул он ей на ухо, обжигая дыханием. —Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь. Ты стоишь здесь такая... домашняя, в моей рубашке, и я хочу сорвать её с тебя зубами. Он вжал бёдра в её ягодицы, не давая ей пошевелиться, а губы скользнули по её шее — жаркие, с нажимом. Он не просто целовал — он жаждал, втягивал в себя её вкус, её утреннюю теплоту, её едва остывшее тело. Его ладони поднялись вверх по её бокам, смяли грудь через ткань рубашки, а затем — без церемоний — расстегнул пуговицы. Ткань соскользнула вниз, открывая грудь, и он тут же накрыл её ладонью, большой палец прошёлся по затвердевшему соску. Она застонала, едва слышно, но он уловил это — как сигнал. — Ты такая чёртова магия… — прошипел он, прикусив кожу на шее, там, где она пульсировала. Мария облокотилась на раковину, тяжело дыша, тело её податливо тянулось к нему. Она чувствовала, как он становится всё жёстче, настойчивей, как будто грани его терпения стирались с каждой секундой. Его пальцы скользнули между её ног — и он издал глухой стон, почувствовав, насколько она уже готова. — Чувствуешь это? — Его голос был хриплым. — Ты хочешь меня так же сильно, как я тебя? Она повернула голову, глаза полные огня и желания. И без слов потянулась к нему — грубо, жадно, в поцелуе, который уже не знал нежности. Только страсть. Чистая, нетерпеливая. Её пальцы рванули пуговицы на его рубашке, ногти царапнули кожу на груди. Том поднял её на руки, почти рывком, и усадил на столешницу. Её ноги тут же обвили его талию. Его пальцы зарылись в её бёдра, вжимая её к себе, и он врезался в её губы — с жадностью, с голодом, будто хотел её сожрать. — Я не могу больше ждать, — прошептал он. — Мне нужна ты. Сейчас. Вся. Одним резким движением он вошёл в неё глубоко, почти зверски. Мария широко распахнула глаза, хватая ртом воздух, и закричала, запрокидывая голову и выгнулась навстречу, растворившись в нём. Том замер на мгновение, наслаждаясь тем, как плотно она его обхватила, как её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него. Столешница мелко вибрировала под ними. Том впивался в её губы так, будто хотел выпить её до дна. Его движения были резкими, глубокими, вбивающими её в этот момент. Его ногти впивались в её бедра, оставляя белые следы, которые тут же наливались багрянцем. Ее стоны срывались с губ, как крики. — Да, Том… ещё… — прошептала она, хватая его за волосы, притягивая ближе. — Ты чувствуешь, как ты обвиваешь меня? — хрипел он, ускоряя ритм. — Чёрт, Мария, я схожу по тебе с ума… Он накрыл её грудь губами, прикусывая, пока она не закричала от удовольствия. Его движения стали ещё глубже, толчки — яростнее, будто он хотел проникнуть в самое её сердце. Она сжималась вокруг него, стонала с каждым его толчком, глаза её были прикрыты, губы приоткрыты. — Я хочу кончить с тобой, — прошептала она. — Почувствовать тебя… до конца. — Том… я… — она чуть задыхалась, её руки впивались в его плечи. — Мне так хорошо… Он улыбнулся, слыша её, и тихо прошептал: — Я хочу слышать тебя, хочу знать, что ты чувствуешь… скажи мне. Том нежно уложил её на прохладную столешницу, и когда вошёл в неё снова — медленно, но до самого дна — Мария резко втянула воздух сквозь зубы и выгнулась, будто её пронзила сладкая боль. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, горячая, влажная, без остатка принимающая его в себя. Это сводило с ума. Она застонала громко, низко, грудным голосом, запрокинув голову и сжимая его руками, будто боялась, что он исчезнет. Её бёдра инстинктивно подались вверх, навстречу каждому его толчку, приглашая, умоляя, требуя. Он двигался в ней глубже, увереннее, всё быстрее, пока их тела не начали сливаться в один отчаянный ритм — жаркий, животный, яростный. — Том… — выдохнула она, вцепившись ногтями в его спину, оставляя следы. Он наклонился к её уху, язык обвёл мочку, и прошептал с хриплым надрывом: — Я хочу слышать, как ты кричишь моё имя, когда кончишь. Не сдерживай себя. Не надо. Я хочу, чтобы ты растворилась во мне. Она всхлипнула от остроты его слов. Он чувствовал, как её тело трепещет под ним, как в ней нарастает волна, и каждое его движение заставляет её стонать всё громче, дрожать всё сильнее. Её соски были твёрды, грудь вздымалась, кожа вспотела и блестела в мягком свете, словно мрамор, нагретый солнцем. Он поймал её губы — влажные, приоткрытые от крика — и поцеловал жадно, почти грубо. Его бёдра били в неё с нарастающей силой, каждый толчок — как удар сердца, как удар страсти, как последний шаг к взрыву. Она выгибалась, почти всхлипывала, и шептала его имя, уже не контролируя ничего. — Я… не могу… ещё… — её голос был сорван, дрожал, и когда он снова вошёл в неё, до конца, резко — она закричала, громко, отчаянно, будто в ней что-то оборвалось и освободилось. — Да… вот так… — прошептал он, крепко сжимая её, вбиваясь в неё в последний раз, и сам сорвался — тело напряглось, каждый мускул, каждая капля — и в один момент всё внутри него взорвалось, отдаваясь горячим, почти мучительным наслаждением.