Вишневый август в Примроуз-хилл».

Золотистый свет августовского утра настойчиво пробивался сквозь щели в тяжелых шторах, расчерчивая смятые простыни яркими, горячими полосами. В воздухе спальни, уже слегка прогретом, лениво плясали пылинки, а сама атмосфера была напоена той тягучей негой заканчивающегося лета, когда кажется, что время наконец-то замедлило свой бег. Том, полностью сбросивший с себя ночную ярость — ту самую, что еще несколько часов назад казалась непроглядной грозой, — притянул Марию ближе к себе. Его щетина едва ощутимо покалывала её плечо, когда он зарылся лицом в изгиб её шеи, делая глубокий, жадный вдох. Том ловил густой, обволакивающий аромат её вишневого парфюма — в летнем зное он раскрывался по-особенному: сладко, с едва уловимой горчинкой косточки, смешиваясь с запахом чистого льна и прогретого солнцем дерева. — Хватит прятаться от солнца, — прошептал он, и его бархатный голос отозвался вибрирующим теплом где-то в самой груди Марии. Он чуть приподнялся на локте, глядя на то, как солнечный блик запутался в её волосах. — Бобби уже полчаса ведет безмолвный, но очень решительный диалог с дверью внизу. На улице настоящий август — раскаленный, сонный и совершенно невозможный. Если мы не выведем его в Примроуз-хилл прямо сейчас, он решит, что мы объявили ему бойкот и лишили законных каникул. А ты знаешь, как он умеет смотреть — так, будто в его лапах судьба всего британского кинематографа. Мария тихо рассмеялась, чувствуя, как под этим знойным светом окончательно тают последние крупицы вчерашней тревоги. Она перевернулась на спину, щурясь от ярких лучей, и потянулась, ощущая во всём теле приятную истому. В открытое окно доносился приглушенный гул Лондона, но здесь, в коконе их спальни, мир ограничивался лишь этим светом, запахом вишни и его рукой, которая собственнически и нежно покоилась на её талии. — Еще пять минут, — выдохнула она, запуская пальцы в его растрепанные волосы. — В августе пять минут могут длиться целую вечность, если никуда не спешить. Когда они наконец поднялись и спустились вниз, дом уже дышал зноем. Том достал из ящика в прихожей кожаный ошейник, и этот едва слышный звук — щелчок карабина — подействовал на Бобби как стартовый пистолет. Пес устроил в холле настоящий хаос. Бобби носился кругами по паркету, его когти звонко цокали, а хвост ритмично колотил по дверцам шкафов. Он то замирал на секунду, преданно заглядывая Тому в глаза, то снова пускался в безумный пляс, едва не сбивая Марию с ног. — Тише, чемпион, — смеялся Том, пытаясь поймать вертящуюся морду пса, чтобы застегнуть пряжку. — Мы идем, честное слово, мы идем. Мария наблюдала за ними, прислонившись к косяку, и в груди разливалось щемящее чувство абсолютного, домашнего счастья. Она подошла к корзинке с игрушками и выудила оттуда ярко-оранжевый теннисный мячик — тот самый, который принесла ему в первый же день их лондонской жизни. — Держи, Бобби, — она подбросила мяч в воздухе. Пес подпрыгнул, клацнул зубами, поймав трофей на лету, и победно заурчал, не выпуская его из пасти. Том выпрямился, перехватил поводок и притянул Марию к себе за талию, целуя в висок. — Ну всё, — выдохнул он, открывая дверь в залитый солнцем Лондон. — Команда в сборе. Идем ловить это лето, пока оно не закончилось. Августовское марево дрожало над Примроуз-Хилл, превращая лондонский пейзаж в текучую, золотистую акварель. Трава на склонах, выжженная беспощадным солнцем последних недель, приобрела оттенок спелой пшеницы и хрустела под подошвами ботинок, как старый пергамент. Воздух был густым, неподвижным, пропитанным терпким солоноватым ароматом сухих трав и едва уловимым медовым шлейфом цветущей липы, которая доживала свои последние дни. Бобби был воплощением чистого, неразбавленного восторга. Его золотистые уши хлопали по морде, когда он носился по склонам, поднимая крошечные облачка рыжей пыли. Он то и дело нырял в длинные тени исполинских дубов, чья листва к середине августа стала тяжелой, темно-изумрудной, почти черной на фоне ослепительно-синего, «итальянского» неба. Том шел рядом с Марией, и его льняная рубашка, слегка влажная от жары, подчеркивала каждое движение его плеч. Он не выпускал её руку, переплетая свои пальцы с её так крепко, словно боялся, что этот знойный морок может её унести. — Посмотри на этот склон, — тихо сказал он, когда они достигли вершины. Перед ними открылся Лондон, задыхающийся в мареве горячего воздуха. Стеклянные иглы Сити и «Осколок» ослепительно сверкали, отражая беспощадное солнце, а Темза вдали казалась неподвижной полоской расплавленного серебра. Далекий гул машин доносился сюда словно сквозь слой ваты, поглощенный стрекотом цикад в высокой траве. — В такой жаре город кажется миражом, декорацией к пьесе, которую мы наконец-то закончили играть, — Том повернулся к ней, и легкий ветерок, чудом затесавшийся на вершину холма, шевельнул пряди его волос, выбившиеся из-под козырька кепки. В его глазах, где еще вчера бушевал лед, теперь отражалось только бездонное небо. Он указал рукой куда-то в сторону изгиба реки, скрытого за дымкой: — Мария, я хочу показать тебе мой Лондон. Не тот, что плавится от туристов на Пикадилли. Я хочу отвести тебя в тенистые тупики Клеркенуэлла, которые спасали меня еще студентом RADA. Туда, где за толстыми викторианскими стенами всегда прохладно, пахнет старой бумагой и влажным камнем, а время замирает, не обращая внимания на календарь. Ты готова сегодня потеряться вместе со мной в этих тенях? — С тобой — хоть в самые глубокие подвалы Темпла, — улыбнулась она, подставляя лицо горячему ветру. Они еще немного постояли на вершине, вдыхая этот знойный, свободный воздух, наполненный электричеством предстоящего дня. Бобби, уже порядком разморенный жарой, улегся в тени их ног, высунув розовый язык и преданно поглядывая на Тома. Им предстояло вернуть пса домой, в спасительную прохладу кондиционеров, чтобы потом, вооружившись лишь любопытством и нежностью друг к другу, отправиться в самое сердце старого города, где каждый камень был готов нашептать им свою тайну под прикрытием августовского солнца.