«Рваный вдох в эфире».

Вики сорвалась. Она оттолкнула Марию, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая тушь еще сильнее, и в её глазах вспыхнул опасный, лихорадочный блеск. Это не было выздоровлением — это была анестезия отчаянием. — К черту всё, Маш! — выкрикнула она, перекрывая гул проезжающих машин. — К черту Уилла, к черту верность, к черту это лето! Я иду танцевать. Я хочу забыть, как меня зовут! Она рванула обратно в душное чрево «The Thirsty Moon», растворяясь в неоновом мареве и толпе, которая приняла её в свои потные, безликие объятия. Мария осталась одна. Мария вернулась к стойке. Она заказала «Негрони» — тяжелый, багровый, пахнущий полынной горечью и апельсиновой коркой. Она смотрела, как бармен профессионально смешивает джин и вермут, и в каждом его движении видела ту безупречную лондонскую точность, которой ей никогда не достичь. Слова Уилла, брошенные ей в лицо, теперь не казались бредом обиженного мужчины. Они проросли в ней ядовитым плющом. «Ты для него — удобный сценарий... Пока ты рядом, он играет роль влюбленного рыцаря... Ты просто влюбленная дура, Мария!» Она пригубила напиток. Лед обжег губы, а горечь ударила в корень языка. Мария обвела взглядом бар: здесь были дети лордов, успешные юристы из Сити, актеры, чьи лица мелькали на афишах Вест-Энда. И была она — студентка из Москвы, которая на несколько месяцев поверила, что шпили Вестминстера светят лично ей. Она вспомнила их утро. Сонного Тома, его запах, его руки... Но теперь эта картинка казалась ей ворованной. Как будто она пробралась в чужой замок, пока хозяин спал, и примерила чужую корону. Том — мировая величина, человек, чей каждый жест обсуждается критиками. А она? Что она делает в его постели? Кто она для него, когда гаснут софиты? Очередная «муза на один сезон»? «Актриса», которую сменят сразу после финальных титров? Кто она без него в этом городе? Тень? Разница в статусе, в происхождении, в миллионах несказанных слов и культурных кодов вдруг стала непреодолимой пропастью. Уилл был прав в одном: сказки заканчиваются титрами. А её титры должны были пойти завтра в Хитроу. Алкоголь подействовал коварно. «Негрони» — тяжелый, багровый, пахнущий полынной горечью — не принес забвения, а лишь обострил каждое слово Уилла, превратив их в раскаленные иглы. Мария чувствовала, как по телу разливается вязкое, чужое тепло, а очертания бара начинают плыть, словно она смотрела на мир сквозь залитое дождем стекло. Вики уже была на танцполе. Мария видела в глубине зала её вскинутые руки, её лихорадочный, почти безумный смех в объятиях какого-то незнакомца. Вики выбрала забвение. Мария выбрала яд. Мария смотрела на свой бокал, в котором тающий лед лениво бился о стенки. Каждый глоток обжигал горло, вытравливая из неё остатки утренней нежности. Но страшнее всего была нахлынувшая волна осознания: она разрушила всё, к чему прикоснулась. Она вновь посмотрела на танцующую Вики и её сердце сжалось от тошнотворной вины. Если бы не она, Вики была бы счастлива в своей пусть и хрупкой, но спокойной иллюзии с Уиллом. Уилл не превратился бы в это озлобленное, изломанное существо. Она стала тем самым катализатором, который превратил их жизни в пепел. Она принесла правду, но эта правда не освободила их — она их убила. Мария резко встала, едва не опрокинув высокий стул. Её пошатывало. Она почти бегом пересекла зал, задевая плечом танцующих, и вывалилась в прохладную, влажную ночь Сохо. Воздух ударил в лицо, но не протрезвил, а лишь усилил головокружение. Она отошла в узкий, вонючий переулок, где под ногами хрустело битое стекло, а стены были исписаны агрессивными граффити. Здесь, в тени, её наконец прорвало. Слезы хлынули горячими, солеными ручьями, мгновенно размывая остатки туши. Она прижалась лбом к холодному, влажному кирпичу стены и зарыдала — навзрыд, по-детски, захлебываясь от собственного бессилия и этой жгучей, несправедливой любви. Ей было физически больно от осознания того, что завтра она должна исчезнуть из его жизни, чтобы не стать для него обузой, не стать «той самой девочкой из России», о которой он будет вспоминать с легкой жалостью. Дрожащими, липкими от коктейля пальцами она выхватила телефон. Экран ослепил её, выхватив из темноты её искаженное горем лицо. Контакт «Tom». Она нажала на вызов, задыхаясь от собственных рыданий. Один гудок. Второй. Каждый — как удар хлыста. Мария закрыла глаза, чувствуя, как мир вокруг вращается в безумном танце. Ей хотелось кричать, просить его спасти её, забрать из этого неонового ада, но в то же время ей хотелось ударить его за то, что он сделал её такой уязвимой. Когда на том конце подняли трубку, Мария не смогла произнести ни слова. Она только судорожно, со свистом вдохнула воздух, и этот звук — рваный, полный невыносимого отчаяния — улетел в эфир. — Том... — прошептала она наконец, и её голос надломился, превратившись в жалобный всхлип. — Том, Уилл был прав... Мы... нам нельзя... Я не должна была... Она замолчала, захлебываясь слезами, и в трубке повисла тяжелая, электрическая тишина, нарушаемая только её тихим, загнанным плачем на фоне безумного шума Сохо.