Право на прощание»: Выжженная тишина.

Том рванул с места так, что голову Марии отбросило на кожаный подголовник. Она не пристегнулась — она вообще едва соображала, где находится. В салоне мгновенно стало невыносимо тесно от запаха её отчаяния: смесь перегара, холодного пота и соленых слез. — Ненавижу тебя! — Мария сорвалась на крик, ударяя кулаками по приборной панели. — Слышишь?! Ненавижу твое благородство, твою правильность, твой гребаный «Ягуар»! Ты просто хочешь обладать мной, как вещью! Ты — эгоист, Том! Тебе плевать, что я чувствую, тебе важно только, чтобы я не портила твой идеальный финал! Том молчал. Его пальцы на руле побелели, костяшки проступили сквозь кожу. Он вел машину по ночному Лондону как безумец, проскакивая на мигающий желтый, едва не задевая зеркала встречных авто. — Молчишь?! — она вцепилась в дверную ручку, дергая её, хотя знала, что замок заблокирован. — Я ненавижу этот город! Ненавижу этот серый, высокомерный Лондон, который выпил из меня всё живое! Он душит меня, Том! Здесь всё фальшивое — и ты, и твои театры, и этот воздух, в котором нет места для таких, как я! Открой чертову дверь! Я хочу уйти! Я хочу домой, в Москву, где мне не нужно притворяться «музой»! Том резко ударил по тормозам на пустом светофоре у Риджентс-парка. Машину качнуло, шины взвизгнули. Он медленно повернулся к ней, и в тусклом неоновом свете приборной панели его лицо выглядело мертвенно-бледным, почти призрачным. — Ты ненавидишь меня? — его голос был тихим, вибрирующим от такого глубокого бешенства, что Мария невольно сжалась в кресле. — За то, что я не дал тебе сдохнуть в канаве? За то, что я единственный, кто не боится твоей «тени»? — Да! — выплюнула она, размазывая тушь по щекам. — Потому что ты делаешь меня слабой! Ты заставляешь меня верить, что я могу остаться, когда я знаю, что паспортный контроль завтра утром — это конец! Уилл прав... — Если ты еще раз, — Том подался к ней, его рука метнулась к её плечу, жестко фиксируя её, — произнесешь имя Уилла или скажешь, что ты здесь чужая, я клянусь, я выкину твой паспорт в Темзу прямо сейчас. — Сделай это! — закричала она ему в лицо, захлебываясь рыданиями. — Сделай! Уничтожь мою жизнь окончательно, раз уж начал! Ты же актер, Том! Тебе нужны страдания в кадре? Ну посмотри на меня! Я люблю тебя! Люблю и ненавижу за это! Я ненавижу себя за то, что не могу просто уйти! Мария зашлась в сухом, лающем кашле, который перешел в горький, надрывный вой. Она закрыла лицо руками, испачканными в кирпичной пыли, и её плечи затряслись так сильно, что казалось, она сейчас рассыплется на части прямо на этом дорогом сиденье. Том замер. Его ярость внезапно сменилась какой-то пугающей, ледяной тишиной. Он не отстранился. Напротив, он протянул руку и силой отнял её ладони от лица, заставляя её смотреть на него. — Твой Лондон — это я, — прошептал он, и в его глазах была такая выжженная земля, что Марии стало по-настоящему страшно. — И если ты ненавидишь этот город, значит, ты ненавидишь каждое моё прикосновение. Каждое слово. Каждую секунду, что мы дышали одним воздухом. Он не дожидался ответа. Том снова вдавил педаль газа, и «Ягуар» взревел, срываясь с места, как хищник. Когда машина замерла у крыльца особняка в Вестминстере, звук шин по гравию прозвучал как финальный аккорд. Том заглушил двигатель. В наступившей тишине было слышно, как остывает раскаленный металл «Ягуара». Мария сидела, вжавшись в кресло, не в силах пошевелиться. Её руки, испачканные в дорожной пыли, мелко дрожали на коленях. Она ждала новой вспышки, нового приказа, но Том просто смотрел прямо перед собой, на массивные дубовые двери своего дома. Его профиль казался высеченным из камня. — Выходи, — негромко произнес он. В его голосе не осталось гнева, только бесконечная, выжженная пустота. — Я тебя не держу. Мария медленно повернула голову, не веря своим ушам. — Завтра в девять утра твой рейс, — продолжил он, по-прежнему не глядя на неё. — Я сам отвезу тебя в Хитроу. Я не стану запирать двери и красть твой паспорт, Мария. Если ты решила, что наше лето — это «ошибка», я не буду оспаривать твой сценарий. Он вышел из машины, обошел её и открыл пассажирскую дверь. Холодный ночной воздух Вестминстера ворвался в салон, вытесняя запах джина и отчаяния. Том протянул ей руку — не чтобы схватить, а просто чтобы помочь встать. Когда она, пошатываясь, поднялась, он тут же отстранился, сохраняя дистанцию. Они вошли в холл. Зеркала отразили их — двух изломанных людей в свете дорогих люстр. Том бросил ключи на консоль. — Ты едва стоишь на ногах. Тебя трясет, — он наконец посмотрел на неё, и в его глазах была такая глубокая, тихая мука, что Марии захотелось закричать. — Иди наверх. Я наберу тебе ванну. Нужно смыть эту грязь и этот вечер. Мария молчала, кусая губы, чтобы снова не разрыдаться. Его спокойствие пугало её больше, чем та ярость в Сохо. — Я принесу тебе чай в спальню, — добавил он, уже направляясь к лестнице. — Чистая одежда на постели. Ложись спать, Мария. Нам обоим нужно дожить до утра. Он прошел мимо неё, даже не коснувшись плечом. Мария осталась стоять посреди огромного, безупречного холла, чувствуя себя еще более потерянной, чем в подворотне Сохо. Он дал ей свободу, но эта свобода на вкус была как пепел. Через десять минут она вошла в ванную. Комната была заполнена густым паром, пахнущим хвоей и солью. Вода шумела, скрывая её тихие всхлипы. Она стянула с себя уничтоженное платье от Versace — символ их блестящего августа — и бросила его прямо на пол. Когда она, завернувшись в тяжелый махровый халат, вышла в спальню, на ночном столике уже дымилась чашка крепкого чая с бергамотом. Рядом лежала аккуратно сложенная белая рубашка — его рубашка. Тома в комнате не было. Мария забралась под ледяные простыни, подтянув колени к подбородку. Тишина дома в Вестминстере звенела. Она знала, что он не спит. Знала, что он сидит внизу, в своем кабинете, глядя на часы, отсчитывающие последние часы её пребывания в этой стране. Он не стал её ломать. Он просто позволил ей уйти, оставив за ней право на это разрушительное «прощай». И это было самым жестоким наказанием, которое он мог придумать.