«Предрассветный отсчет».

Мария не выдержала тишины. Она душила её сильнее, чем руки Тома в том переулке. Часы на стене отбивали секунды — методично, безжалостно. Два часа ночи. Три. До рейса оставалось всего ничего. Она встала с постели, босая, в его белой рубашке, которая доходила ей до середины бедра и пахла им — можжевельником, бумагой и тем самым едва уловимым ароматом кожи, который она вдыхала все это лето. Рукава были слишком длинными, и она подвернула их, чувствуя себя в этой одежде маленькой и беззащитной. Лестница была холодной. Мария спускалась медленно, замирая от каждого случайного скрипа. В холле горел лишь тусклый ночной свет, но из-под двери кабинета выбивалась тонкая золотистая полоска. Она толкнула дверь. Тихо, почти невесомо. Том сидел в глубоком кожаном кресле у окна. В комнате было темно, только лампа на массивном столе отбрасывала длинные тени. Перед ним стоял бокал с виски, к которому он, кажется, так и не прикоснулся. Он не обернулся на звук, но по тому, как напряглись его плечи, Мария поняла: он знал, что она придет. — Ты не спишь, — прошептала она, останавливаясь в дверях. Её голос в этой тишине прозвучал как треск тонкого льда. — В этом доме сегодня никто не спит, Мария, — ответил он, не поворачивая головы. Его голос был хриплым, севшим от долгого молчания. — Чай остыл? — Я не смогла его выпить. Мария сделала шаг вперед, входя в круг света. Она выглядела почти призрачно — бледная, с опухшими от слез глазами, в его огромной рубашке. Том наконец повернулся. Он смотрел на неё долго, тяжело, и в этом взгляде не было той ледяной отстраненности, которую он демонстрировал в холле. Там была только голая, ничем не прикрытая мука. — Тебе идет белый, — внезапно произнес он, и уголок его губ дрогнул в горьком подобии улыбки. — Ты всегда в нем была... как вспышка света в моем мире. — Перестань, — выдохнула она, чувствуя, как горло снова сжимает спазм. — Не надо этих слов. Не сейчас, когда до регистрации осталось пять часов. — Пять часов, — эхом повторил он, глядя на свои часы. — Целая жизнь. Или мгновение. Смотря с какой стороны смотреть. Мария подошла ближе, останавливаясь у его кресла. Она хотела коснуться его волос, смыть ту невидимую стену, которую они сами возвели между собой в машине, но рука замерла в воздухе. — Том... — она опустилась на ковер прямо у его ног, обхватив свои колени. — Почему ты меня не остановил? Почему ты просто... позволил мне решить? Ты же знаешь, что я ненавижу себя за это решение. Том медленно потянулся к ней. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. Его кожа была горячей, и этот контраст с её собственным холодом заставил её вздрогнуть. — Потому что если я запру тебя здесь, ты возненавидишь меня по-настоящему, — прошептал он, и его глаза оказались совсем близко. — Я могу украсть твой паспорт, Мария. Я могу подкупить полмира, чтобы тебя не выпустили из Хитроу. Но я не могу заставить тебя перестать чувствовать себя «тенью». Это должна сделать ты. Он замолчал, и в этой тишине было слышно только их прерывистое дыхание. Она уткнулась лицом в его колени, и её плечи затряслись в беззвучном, надрывном плаче. Ткань его брюк мгновенно стала влажной от её слез. Это не была пьяная истерика, как в Сохо, — это была тихая агония человека, который сам себе выносит смертный приговор. — Прости меня... — выдохнула она сквозь рыдания, её голос был едва слышен за гулом её собственного горя. — Прости за каждое слово в той машине. За то, что ударила по самому больному. Я ненавижу этот город не потому, что он плохой, а потому, что я в нем слишком маленькая, чтобы удержать тебя. Том медленно опустил руку ей на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Его ладонь была тяжелой и надежной, но он не пытался её поднять. Он просто был рядом, позволяя ей выплеснуть всё до последней капли. — Ты никогда не была эпизодом, Мария, — его голос вибрировал у неё над ухом, низкий и надтреснутый. — Ты была единственной сценой, в которой я не играл. Он тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой усталости, будто он в одиночку пытался удержать падающее небо. — Ты просишь прощения? — он горько усмехнулся. — Это я должен умолять тебя остаться. Но я смотрю на тебя сейчас — изломанную, испуганную моей собственной тенью — и понимаю, что моя любовь стала для тебя клеткой. Я не хочу быть твоим тюремщиком, даже если тюрьма — это мой дом и моё сердце. Мария подняла на него лицо, по которому размазались остатки вчерашней боли. В свете настольной лампы её глаза казались прозрачными, почти бесцветными. — Тогда почему так больно? — прошептала она, ловя его ладонь и прижимая её к своей щеке. — Если это свобода, Том, то почему она ощущается как казнь? Том молчал, и в этой тишине Вестминстера время начало свой финальный отсчет. Он не давал обещаний, не просил её передумать. Он просто продолжал держать её лицо в своих руках, запоминая каждую черточку, каждую соленую дорожку на коже, словно пытался выучить её наизусть перед тем, как навсегда закрыть эту книгу. — Осталось четыре часа сорок минут, — тихо произнес он, глядя не на часы, а в самую глубину её зрачков. — Мы можем провести их, оплакивая финал. Или мы можем просто... быть. Здесь. Пока солнце не коснулось Темзы.