«Поцелуй на краю бездны»: Горькое послевкусие Лондона.

Мария прерывисто вздохнула, и этот звук, похожий на всхлип ребенка, разрезал густую тишину кабинета. Она потянулась к нему, сокращая те последние дюймы, которые еще отделяли их друг от друга, и коснулась своими дрожащими пальцами его губ. — Поцелуй меня, Том, — прошептала она, и её голос сорвался. — В последний раз. Настоящий поцелуй. Чтобы я помнила вкус твоих губ, когда всё закончится. Чтобы... чтобы у меня было что-то, что не сотрется из памяти. Том не ответил словами. Его лицо, обычно маска аристократического спокойствия, сейчас было искажено такой неприкрытой мукой, что казалось, он сам едва держится на краю. Он медленно подался вперед, и когда их губы встретились, это не было похоже на те легкие, искристые поцелуи их беззаботного августа. Это было столкновение двух отчаявшихся душ. Поцелуй был горьким — на вкус как выдержанный виски, который он пил в одиночестве, и соленым от их общих слез. Мария чувствовала, как горячая влага с её ресниц смешивается с влагой на его щеках, создавая единый, неразрывный поток боли. Это был поцелуй-прощание, поцелуй-просьба и поцелуй-проклятие одновременно. Том застонал, почти хрипло, и его ладони с силой обхватили её лицо, пальцы запутались в волосах, притягивая её так близко, будто он хотел физически врасти в неё, задержать время, остановить вращение земли. Он целовал её жадно, почти грубо, выпивая её рыдания, впитывая её страх и отдавая взамен свою ледяную, выжженную решимость. Мария вцепилась в его плечи, её ногти впились в ткань его рубашки. Она чувствовала кожей его бешеный пульс, его прерывистое дыхание, которое обжигало ей губы. В этом поцелуе не было нежности — в нем была только агония. Каждый вдох был пропитан осознанием того, что через несколько часов этот запах можжевельника и тепла станет лишь воспоминанием. Они замерли, соприкасаясь лбами, не разрывая контакта, боясь, что если они отстранятся хоть на миллиметр, реальность ворвется в комнату и заберет их друг у друга. Слезы продолжали течь, капая на его рубашку, оставляя темные пятна на белой ткани — такие же несмываемые, как и эта ночь. — Я никогда... — начал он, и его голос сорвался до едва различимого шепота прямо ей в губы. — Никогда больше не буду целовать никого так, как тебя. Мария закрыла глаза, впитывая этот момент каждой клеткой своего тела. В кабинете в Вестминстере, под мягким светом настольной лампы, они оплакивали свою любовь, пока серый рассвет неумолимо подкрадывался к окнам, готовясь нанести свой последний, решающий удар. Трагедия была завершена, и этот поцелуй стал её самой тихой и самой болезненной точкой.