Лес перевёрнутых вещей

      От колодца тропа бежала прямо — ровная, утоптанная, скучная до зубного скрежета. Барсик прошёл по ней шагов двадцать, не больше, и решительно свернул в лес. Просто так. Из вредности. Надоело шагать по проложенной дорожке. Коты тропами не ходят — коты прокладывают свои. А человеки… А про человеков Барсик ничего толком и не знал.       — Вот тебе и прямая дорога, Печник-советчик, — буркнул он, продираясь сквозь густой подлесок. — Сам себе дорогу выберу.       Вот так уверенно шагая, Барсик угодил прямиком в кусты крапивы. Потому что не только про человеков он ничего не знал, но и про всё, чего не было в Его квартире.       Крапива на Буяне росла знатная — высокая, ядрёная, с листьями в ладонь шириной. Она хлестнула по голым рукам, по шее, забралась под ворот рубахи. Барсик взвыл не своим голосом (почти кошачьим) и выскочил из зарослей, отплёвываясь и отряхиваясь. Не было у него больше шерсти для защиты, а тряпичная одежда оказалась ненадёжна.       — Да что ж это за место такое! — возмущался он, ожесточённо почёсываясь. — То колодцы стыдные, то трава кусачая!       Кожа горела. Чесалось везде: на сгибах локтей, под коленками, за ушами. Барсик тёрся спиной о ближайшее дерево, шипел сквозь зубы и мечтал о мягкой лежанке, о картонной коробке на крайний случай. Мечтал вернуться в свой замкнутый квартирный мир и довольствоваться оскорбительными перебранками с птицами на деревьях напротив окна.       Лес вокруг, тем временем, вел себя странно.       На нижней ветке кривой берёзы покачивалась пустая птичья клетка с распахнутой дверцей. Внутри лежала столовая ложка — большая, с погнутой ручкой, словно кто-то пытался ею копать. Чуть дальше из трухлявого пня торчала связка сушёных грибов, аккуратно нанизанных на бельевую верёвку. А у корней старого дуба, в гнезде из прошлогодней листвы, покоился глиняный горшок с отбитым краем, из которого выглядывал пучок перьев — не то сойки, не то вороны.       Барсик потянул носом. От клетки пахло железом и чем-то кисловатым, от грибов — прелой землёй, от горшка — старой золой и птицей. Всё это было неправильно, всё было не на своих местах. Как если бы кто-то собрал вещи из разных домов, перетряхнул и разложил по лесу, даже не пытаясь притвориться, что так и надо.       Барсик замер. Даже чесаться перестал.       — Так, — сказал он медленно. — Это что же тут у нас?       Никто не ответил. Лес шелестел листвой, пахло прелой хвоей и чем-то неуловимо неправильным. Как если бы в миске с кормом оказался огурец. Огурцы, кстати, Барсика пугали.       Барсик машинально полез в сумку — проверить, не случилось ли чего с его собственными вещами. Пирожки были на месте, уже хорошо. Склянка с корнем тихо позвякивала. А вот золотой орешек…       Барсик вывернул сумку наизнанку. Вытряхнул крошки. Заглянул внутрь, прищурившись.       Орешка не было. На его месте лежала еловая шишка — большая, мохнатая, совершенно бесполезная.       — Мяу-у-у, — протянул Барсик с чувством глубокого личного оскорбления. — Обокрали. Среди бела дня. Ну погоди, ворюга, — пообещал Барсик. — Я тебя найду. И тогда посмотрим, что ты за зверь.       Он двинулся вглубь леса, пригибаясь и ступая почти бесшумно — человеческое тело всё ещё подводило, но кошачья грация ещё осталась. Крапивный зуд настойчиво напоминал о себе, и Барсик то и дело замирал, чтобы почесать то плечо о ствол, то бедро о пень. Со стороны это выглядело как странный танец чудаковатого паренька.       Между деревьев мелькнуло что-то яркое.       Барсик застыл. Припал к земле. Зрачки его заполнили почти всю радужку.       Существо было маленькое, размером с упитанную мышь. Круглое, мохнатое, серого цвета, с огромными блестящими глазами. И с хвостом. Не с одним — с целым пучком! Хвосты вились за ним, как разноцветные ленточки: красная, синяя, жёлтая, зелёная. Они развевались, путались, подрагивали от любопытства. Значит не мышь, у мышей таких хвостов не бывает. Встречал Барсик мышь, забравшуюся к нему в квартиру. Та рассказывала, как ездила на мусорной машине по миру и сменяла жильё за жильём. Барсик думал врала, а теперь может и правду говорила?       Существо тащило в лапках золотой орешек.       — Стоять, — прошептал Барсик и прыгнул.       Прыжок вышел не таким уж кошачьим — человеческие ноги не пружинили как надо. Он растянулся на земле, пропахав носом мох. Существо взвизгнуло, подпрыгнуло и метнулось в сторону, но орешек выронило. Тот покатился по земле, сверкая.       Барсик бросился за ним. Существо — за ним же. Они столкнулись лбами над орешком, и Барсик наконец разглядел похитителя вблизи. Мордочка у него была нахальная, но не злая. Уши торчком, нос-пуговка. И пахло от него теплом и хихиканьем.       — Отдай, — потребовал Барсик, накрывая орешек ладонью. — Моё.       Существо наклонило голову набок. Потом вдруг подпрыгнуло и ловко выхватило из-за пазухи Барсика… орешек. Заглянул Барсик под свою руку, а там опять шишка! Вот был бы котом, шерсть на загривке сейчас встала бы дыбом.       — Эй! — крикнул он, бросаясь следом. — Ты чего творишь? А ну верни сюда!       Существо обернулось, и Барсик готов был поклясться, что оно ухмыльнулось. Потом подбросило орешек и тот исчез в воздухе, подхватило с земли какой-то сучок и поскакало дальше, словно приглашая в догонялки.       Барсик вдруг понял: его не обокрали. С ним играют.       — Ах так, — он прищурился, присел, вильнул отсутствующим хвостом. — Ну держись. Сейчас я тебе покажу, как с котом в прятки играть.       И понёсся сквозь лес, перепрыгивая корни, уворачиваясь от веток, почухиваясь о каждый попутный ствол и чувствуя, как внутри поднимается давно забытое, мурлыкающее веселье.       Он гонялся за диковинной мышью до вечера. Раз десять натыкался на что-нибудь неожиданное: то на ведро, висящее на суку, то на зеркало, прислонённое к пню. Один раз провалился в яму, полную сухих листьев, и вылез оттуда весь в паутине, но довольный. Снова влетел на всём ходу в крапиву, принявшись чесаться по новой. Мышка же, помахивая ленточками, и явно наслаждалась игрой.       Наконец, запыхавшийся, исцарапанный, с зудом, перешедшим в ровное гудение под кожей, Барсик плюхнулся на мох. Ленточница приземлилась рядом, положила перед ним золотой орешек и замерла, глядя блестящими глазами.       — Всё, — выдохнул Барсик. — Сдаюсь. Твоя взяла. Забирай свой лес, свой бардак и свои дурацкие ленточки.       Мышка с лентами наклонила голову. Потом подкатила орешек поближе к руке Барсика и ткнулась в неё мокрым носом.       — Игра, — прошелестел вдруг голос, похожий на шелест листьев. — Твоя блестяшка.       Барсик моргнул. Она умеет говорить? Или это лес говорил за него?       — Моя. Вот и отдай.       — Возьми с собой?       — Так отдай и я пойду.       — Меня! — возмущённо пискнула ленточница.       — Тебя? Тебя взять с собой? Я с незнакомцами дел не знаю.       — Ряха. — просто представилась она и ткнула пальчиком в кота. — Барсик.       — А ты откуда знаешь? — у Барсика аж нашлись силы сесть.       — Все знать. Весь лес знать. С собой? Возьми?       Глазки-бусинки не мигая смотрели на котейку. Изо всех своих кошачье-человечьих сил держался Барсик, но вдруг смекнул, что по лесу ему пробираться ещё невестимо сколько. В одиночестве он тут с ума сойдёт или, чего ещё хуже, сгинет. А Ряха в лесу явно не первый день.       — Сорока про меня растрепала да? Хорошо, идём со мной. Но больше ничего не кради! А то съем!       Барсик угрожающе клацнул зубами, но вместо испуга Ряха захихикала и полезла к нему в карман. Только ленточки мелькнули. Барсик посидел ещё немного, глядя в небо. Кожа чесалась уже не так сильно, или он просто привык. Внутри было легко, как после хорошей охоты.       — В путь, — сказал он.       Потом поднялся, отряхнулся, проверил сумку. Орешек на месте, склянка на месте, пирожки почти закончились. Пора было выбираться из этого безумного леса и искать, куда дальше ведёт его кривая кошачья судьба.       На опушке он обернулся. Клетка всё так же покачивалась на берёзе, грибы темнели на пне, а горшок с перьями кто-то перевернул вверх дном. Лес жил своей перевёрнутой жизнью в этом месте и, может быть, уносить с собой Ряху не самая удачная идея. Но об этом он подумает позже.       Барсик улыбнулся и пошёл прочь, почёсывая шею.       — Вот ведь трава колючая, — пробормотал он. — До сих пор кусается.