Розы

      Западное крыло сада к полудню дышало тяжелым, землистым озоном после теплого раннеиюньского ливня. Зелень стала чудом изумрудней, пышней и грузней, и присластила глаз эта напитавшаяся влагой свежесть, сияющая после поливня. Но, правда, тонкие ветки с крон повыпадали сучьём, обломавшись — вид от этого делался как у затишья после войны, да всё одно уже как-то — глаз мозолит немного, а в остальном ничего такого. Порой такое приливами наступающее бессердечие даже пугало его самого. Старость?       В западном крыле сада росли розы. Большими кустами, маховыми крупными бутонами, которые мерцали росой, словно это были девственные слёзы, и лепестки заворачивались под шипами, отдавая резковатым пряным запахом. Розы были белыми и красными — капля крови в молоке; розоворукий палец, уколотый клинком белой стали; алая голодная пошлость в светлой невинности. Жёлтые были бы слишком тошнотворными, цветом измены-разлучницы, чайные — детскими, а все дети уже давно выросли, как нарциссы на старой могиле. И все рассажены в шахматном порядке, где белое переплетается с алым, и кажется, что это — победа. Больная, незрелая, но торжество. Торжество зарытого тела в склепе, пока над потолком топчатся, и зная, что розовый запах перебивает трупный.       В западном крыле сада появился Ричард, пока громовые тучи ещё не разошлись. Дом застыл в густом полумрачье, чтобы глазам не было больно, но скамейки пока были сырыми, а ветер моросил зыбкой прохладой. Веки чувствовались несколько опухшими от давящего загустения, белые, со временем уже седоватые волосы свободно мотались под каждым порывом, а длинные, почти паучьи пальцы сжимали позолоченный набалдашник львиной головы. Летнего солнца не было — уже в этом было маленькое благословение и маленькая смерть, когда он встречался вновь со своими розами. Июнь вообще в этом году был довольно плаксивым.       С каменной надстройки стучали капли по почти прозрачной после дождя гальке, кусты начали тихонько шуршать, а позади — глубокий голос читает беовульфский эпос, да женский голос чему-то своему смеётся, и всё это — как призраки, оставшиеся за воротами в тёплый дом с англиканскими гобеленами да итальянскими скрипками, там ещё пахнет печеным яблоком и тестом с корицей. А здесь — петрикор и колючий табак, мокрая свежесть, впитавшая ещё не прогретый первым месяцем розовый запах, налегающий, как грассовый парфюм. Здесь после дождя из земли и грязи всплывает то, что давно зарыто, что саднит, но не выветривается ни одной розой. Ту слабость, что жила в этих проклятых цветах, не выразить эпосом, но Ричард с не помня какого времени их выращивал с нежностью родителя к своему дитя, забываясь в этой изнеженной боли, помня страсть безумия и пакость унижения.       Но в западном крыле росли просто цветы. Они не пахли смертью, не несли зловонной солью отравленной утопленниками воды — смердила лишь память, белые руки помнили, как сохли от жесткой щелочи, оттирая кровь. Сейчас — фисташковое мыло, тёплые поцелуи и скрипичные трели, и иногда кисловатый запах кошачьей шерсти на твидовом пиджаке и морской ирландский бриз. Что-то глубоко корневое в этом было, может — семейное, когда приезжал дядя со своей сухой иронией и привозил очередную открытку для его жены с акварельным лесом — Морган всегда рисовал аляписто, почти смешно, но слишком сентиментально для него. Ричард не умилялся, но губы кривились и он прятался снова в саду. Просто у Моргана есть двадцать три бесхвостых кошки для этого, а у Ричарда порой остаются только розы.       Пальцы машинально коснулись лепестков — на ощупь как королевский фарфор, с холодной, молодой хрупкостью. Сначала белые розы пальцами пересчитал, потом алые — поровну. Белые, правда, всё ещё пахли слаще, а теперь как-то водянисто, как тростниковый сахар, с такой же прелой сыростью; от дождя немного помутнели — стали цвета слоновой кости, а не свадебно белыми. Небо тоже начало мутнеть.       Он ещё недолго постоял, смотря на свои цветы раздора — смешно, — и только тогда повернулся к ним спиной. У каменистого порога стояли в углу мужские сапоги сорок третьего размера со следами рыжих клоков и, чуть дальше, летние кофейные балетки тридцать пятого. Ричард не сдержал какой-то горьковато смешливой ухмылки.       — ...Счастливо жили дружинники в зале, пока на беду им туда не явилось ада исчадие: Гренделем звался пришелец мрачный, живший в болотах.., — из столовой всё гудит заговорщеский тон, заклиная маленькую гэльскую ведьму, как собственную дочь, которой сказку читают. Шарлотта только улыбалась в сложанные на столе руки и с родственной любовью глядела на дядю, иногда забавно шмыгая носом и вытирая его, как бойкая девчонка — с ранним летом и ливнями даже ещё не прошла аллергия. — ...зачинателя семени эльфов, драконов, чудищ подводных и древних гигантов, восставших на Бога, за что и воздалось им по делам их..., — да, воздалось — проронил такую мысль Ричард, когда глядел в широкую спину Моргана, который иногда прикуривал по старой злостной привычке, и на каштановые кудри жены, немного по-домашнему взхломаченные. В груди что-то ухнуло.       Галька на улице снова начала темнеть, дыхнуло снова моросью. Розы чуть загибались и кивали под каплями, а Ричард просто с тихим хлопком затворил ставни и поднялся к себе — голос на кухне растворился. Окна его выходили на западное крыло сада.