Часть 2

Лондон, лето 1779 года. Вестминстер-холл был заполнен до предела — тяжёлый каменный свод глушил гул голосов, но не мог скрыть напряжения, густого, почти осязаемого. Суд над мятежниками Нового Света стал зрелищем, которого ждали — и боялись. На возвышении — судьи в алых мантиях и напудренных париках. Перед ними — обвиняемые, формально именуемые "лица, обвиняемые в государственной измене против Короны", high treason по английскому праву. Согласно обвинительному акту (bill of indictment), они "злонамеренно и предательски подняли оружие против законного государя, короля Георг III, вступили в союз с иностранной державой и пытались лишить Корону её владений в Северной Америке". В центре стоял Джордж Вашингтон. Без мундира. Без знаков различия. Лишь поношенное гражданское платье, потёртое солёным ветром Атлантики. Он держался прямо, будто всё ещё стоял перед строем. Лицо — неподвижное, холодное, как сталь клинка. Рядом — Бенджамин Франклин. Он не выглядел ни сломленным, ни даже особенно обеспокоенным. Его знаменитые очки поблёскивали в полумраке, а взгляд был внимательный, почти любопытный — словно перед ним не суд, а редкий физический опыт. Чуть дальше — молодой Александр Гамильтон, напряжённый, сжатый, но старающийся сохранить достоинство. Бенедикт Арнольд, стоявший чуть в стороне, с вызовом в глазах. Когда глашатай призвал к тишине, зал стих. Старший судья поднялся. В руках у него был свиток — приговор. — Обвиняемые, — начал он, голосом сухим и беспощадным, — вы были надлежащим образом судимы судом пэров и признаны виновными в государственной измене, как она определена в Статуте о государственной измене 1351 года (Treason Act). Он сделал паузу, оглядывая зал. — Вы предали не только своего государя, но и свой класс, — продолжил он, с оттенком холодного презрения. — Возглавив толпы нищих, вы попытались разрушить установленный порядок. Его рука указала на Франклина и Гамильтона. — Люди образования и положения — и всё же вы предпочли мятеж. В этот момент Арнольд усмехнулся. — Может, — громко сказал он, — мы просто предпочли не быть рабами. Шёпот прокатился по залу, мгновенно превратившись в возмущённый гул. — Тишина! — ударил жезлом пристав. Судья посмотрел на Арнольда с ледяным раздражением. — Ваше дерзкое поведение лишь подтверждает характер вашего преступления. Он развернул свиток полностью. — Суд постановил. Каждое слово падало тяжело, как молот. — Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон, Бенедикт Арнольд и Джон Хэнкок — за преступление государственной измены приговариваются к пожизненному заключению в Тауэр, с лишением всех прав и титулов, attainder. В зале раздался шум — кто-то облегчённо выдохнул, кто-то, наоборот, зашептал с недовольством. Судья продолжил, и голос его стал ещё холоднее: — Бенджамин Франклин и Александр Гамильтон — за ту же измену, усугублённую сознательным подстрекательством и дипломатическими сношениями с врагом, приговариваются к смерти через повешение, потрошение и четвертование — to be hanged, drawn and quartered. Тишина стала абсолютной. Даже воздух будто замер. Франклин чуть склонил голову — не в покорности, а в размышлении. Гамильтон побледнел, но не отвёл взгляда. Вашингтон остался неподвижен. И тогда Арнольд шагнул вперёд, цепи звякнули о каменный пол. — Да здравствует свобода! — выкрикнул он, голосом, который прорезал зал. — Смерть тиранам! На мгновение — всего на мгновение — повисла пауза. А потом: — Да здравствует свобода! — подхватил кто-то. — Смерть тиранам! — ещё один голос. И вот уже все обвиняемые, стоя перед судом, повторяли это, не как крик отчаяния, а как присягу. Судья побледнел. — Увести их! Немедленно! Стража бросилась вперёд. Цепи загремели, люди в зале вскочили, кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то молчал, поражённый. А под сводами древнего зала всё ещё звучало: — Свобода… свобода… свобода…