Часть 1

Марк сидел в своей квартире на втором этаже и смотрел, как за окном мигает неоновая вывеска суши-бара. Ритмичное «СУШИ - СЕТИ - СУШИ - СЕТИ» въелось в мозг за два года жизни здесь, став саундтреком его бессонницы. Сквозь стекло доносился не стихающий ни на секунду гул магистрали — ровный, белый шум цивилизации, в котором тонули все отдельные мысли, оставляя лишь фоновую тревогу. Марк устал. Он уже давно потерял смысл жизни и не помнил, когда чувствовал что-то помимо этой всепоглощающей апатии. Раньше работа казалась спасением в этом мире. Марк мог работать днями, и ему это нравилось, он считал это своим признанием. А сейчас работа ему чужда и ощущается тяжестью на плечах. Каждый день превращался в череду бессмысленных действий. Постоянные упрёки от начальника и недовольство клиентов стали чем-то обыденным. На важных встречах он находился только телом. Мозг отказывался поглощать информацию. Марк просто существовал, как механизм, который забыли выключить. Искать спасение в друзьях было бессмысленно. Их у него попросту не было. Все разъехались давно и живут своей жизнью: кто-то женился, кто-то стал успешным бизнесменом, кто-то полностью посвятил себя путешествиям. А Марк что? А Марк уже полгода жил на лапше быстрого приготовления и еле держался на грани жизни и смерти. Вечера проходили в тишине. Телевизор работал фоном, но даже яркие картинки и громкие голоса не могли пробиться сквозь его внутреннюю глухоту. Он бродил по квартире, как призрак, прикасаясь к вещам, которые когда- то имели значение. Старые фотографии, книги, подарки – все это теперь казалось чужим, принадлежащим другому человеку, который когда-то жил здесь и чувствовал. Иногда, в редкие моменты, когда усталость от бездействия становилась невыносимой, он пытался что-то сделать. Прочитать книгу – слова расплывались перед глазами. Послушать музыку – мелодии казались плоскими и безжизненными. Выйти на улицу – толпа людей, спешащих куда- то, вызывала лишь раздражение и чувство отчуждения. Он был невидимкой в этом мире, потерянной частицей, которая не могла найти своё место. Марк устал. Резкий, противный звонок дверного звонка пронзил тишину. Марк вздрогнул. Кто мог прийти в такой поздний час? Да и какая разница. Он просто не откроет, надеясь, что незваный гость поймёт намёк и уйдёт. Но раздражающий трезвон не умолкал, кто-то настойчиво требовал впустить его. Терпение лопнуло. Марк поднялся с продавленного дивана и неохотно побрёл к двери. Ключ в старом замке застрял, не желая поддаваться. За дверью стояла пьяная мать. Марк закатил глаза, инстинктивно пытаясь захлопнуть дверь, но она уже протиснулась внутрь. После секундного колебания Марк всё же впустил её. Женщина казалась ещё меньше и истощённее, чем при их последней встрече. Кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Волосы6 были настолько грязными, что больше напоминали слипшиеся комки. Впалые щёки, глубокие синяки под глазами, сухие, потрескавшиеся губы, налитые кровью глаза и огромные чёрные зрачки. Марку было физически противно смотреть на неё. Это не его мама. Его мама была красивой, жизнерадостной девушкой, всегда ухаживающей за собой. Но после смерти отца она превратилась в эту тень. — Чего тебе? — недовольно выплюнул Марк. — Денег не дам. — Маркуш, ну зачем мне деньги... — невнятно пробормотала женщина, её голос был хриплым. — Я что, не могу увидеться со своим сыном? — Грустная, почти болезненная улыбка расползлась по её лицу, обнажая кривые, прогнившие зубы, — Сыночка, я так соскучилась, давай проведём время вместе, как раньше... — Как раньше уже не будет. Ты и сама знаешь, — Марк опёрся плечом на стену, отводя взгляд куда угодно, лишь бы не встречаться с ней глазами. Мать, пошатываясь, прошла в глубь прихожей. Её взгляд прошёлся по ободранным обоям, по старому выцветшему коврику и по всему остальному. Марк не понимал, чего она хочет, заявляясь с предложением помириться уже в который раз. Поначалу Марк ей верил, но с каждым новым разом он понимал, что это бесполезно. У неё в жизни только одна цель: забыться в алкоголе и наркотиках. А от сына ей просто нужны были деньги. К сожалению, он понял это слишком поздно. — Маркуш, но я правда хочу с тобой помириться! — воскликнула мать. — Давай я останусь у тебя ночевать, и мы всю ночь будем смотреть фильмы и веселиться! Женщина прижала руки к груди и радостно закружилась, шатаясь из стороны в сторону. Марк грубо схватил её за руку, остановив. — Так тебе просто переночевать негде? Что, очередной хахаль тебя бросил и выбросил на улицу? — издевательски усмехнулся парень. — Мам, ты не можешь вот так просто ко мне заявляться и просить провести время вместе. Я уже давно не верю в то, что ты хочешь исправиться и стать хорошей матерью. Каждый раз, когда ты приходишь, тебе просто что-то нужно. От стыда глаза женщины устремились в пол. Она искренне любила своего сына и честно старалась бросить употреблять, но когда она трезвая, то ей снится муж, с чьей смертью до сих пор не может смириться, поэтому и пытается забыться в веществах. И в этот раз Марк оказался совершенно прав. Опять. Её просто выперли на улицу, и ей больше некуда было идти. Она надеялась, что Марк её впустит хотя бы переночевать и не оставит свою мать на улице, хоть она этого и заслуживает. — Пожалуйста... — её голос был полон отчаяния, а из глаз полились слёзы. — Маркуш, пожалуйста, мне больше некуда идти. От наигранной радости женщины не осталось и следа. Марк не хотел совершать снова те же ошибки, но, глядя на плачущую мать, ему становилось не по себе. Всё-таки она его мать. Марк тяжело вздохнул и отвёл взгляд в сторону. — Ладно, — глухо произнёс он, его голос был лишён всяких эмоций. — Заходи. Но только на одну ночь. И никаких твоих фокусов. Утром ты уходишь. Мать подняла на него заплаканные глаза, в которых вспыхнула искорка надежды. Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Марк отошёл в сторону, пропуская её. Женщина, спотыкаясь, прошла мимо него, её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Он наблюдал, как она медленно движется к дивану, словно каждый шаг давался ей с огромным трудом. — Как там дедушка, ты же с ним общаешься? — женщина уселась на диван, пытаясь завязать разговор. — Помню, ты очень любил проводить с ним время раньше. Марк замер, его глаза уставились на мать с нескрываемой горечью. — Ты сейчас серьёзно? — голос Марка дрогнул, а кулаки сжались. — Неужели зависимость настолько отдалила тебя от реальности, что ты не знаешь о смерти собственного отца, которая произошла год назад? В глазах матери мелькнуло замешательство, затем ужас, а потом пустота. Она моргнула несколько раз, словно пытаясь проснуться от кошмара. — Но как?.. Нет, я тебе не верю! Он же мне звонил недавно и рассказывал, как ему сейчас хорошо и к себе звал! Марк отвернулся, не в силах выносить её растерянность, которая казалась ему ещё одним проявлением её лжи. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна отвращения и боли. Он хотел кричать, хотел выгнать её, но что-то удерживало его. Возможно, это была та самая материнская кровь, которая, несмотря ни на что, всё ещё текла в его жилах. — Мам, он умер. Никто тебе не звонил.. Марк подошёл к матери и заглянул ей в глаза. На секунду ему стало противно: от нее несло перегаром и грязью. Женщина схватила сына за плечи и задыхаясь пыталась что-то ему сказать, но получалось очень плохо. Марк грубо скинул её руки с себя, чувствуя, как от их касания по коже пробегает отвратительная дрожь. — Успокойся, — повторил Марк, его голос стал жёстче, чем он сам ожидал. — Это не сон. Это реальность, которую ты сама себе создала. Ложись спать, — сказал он уже тише, чувствуя, как гнев сменяется ледяной пустотой. — Поговорим завтра. Мать стояла посреди комнаты, её руки безвольно повисли вдоль тела. Она смотрела на сына так, словно видела его впервые — или словно пыталась сквозь него разглядеть кого-то другого. Того, кто больше никогда не позвонит. — Но он звонил... — прошептала она, и в её голосе не было ни капли привычной пьяной агрессии, только детская растерянность. Марк закрыл глаза. Год назад он сам копал могилу, сам стоял с застывшим лицом над гробом, сам слушал равнодушные слова священника. Мать тогда нашлась только через три дня — спала в каком-то подвале с бомжами. Её не стали будить. — Тебе показалось, — глухо сказал Марк, открывая глаза. — Или приснилось. — Я не пьяная, — вдруг твёрдо сказала женщина. — Я сегодня... я не пила. Три дня. Марк недоверчиво посмотрел на неё. — И что это меняет? — устало спросил он. — Дедушки нет. Год. Ты была на похоронах? Нет. Ты вообще знаешь, где его могила? Мать молчала. Её лицо дёргалось, словно под кожей бегали мелкие судороги. — Я схожу, — вдруг сказала она. — Завтра схожу. Ты меня проводишь? Марк хотел отказать. Хотел сказать, что у него работа, что он не собирается тащиться на кладбище. Но что-то в её глазах — не та привычная пустота, а что-то похожее на проблеск — заставило его промолчать. — Увидим, — коротко ответил он. — Ложись. Ванна там, полотенца в шкафу. Он развернулся и ушёл в свою комнату, оставив мать одну в тускло освещённой гостиной. Сел на кровать и долго смотрел в стену, слушая, как за дверью что-то тихо шелестит — то ли шаги, то ли сдавленные всхлипывания. Ночь выдалась беспокойной. Марк ворочался, пытаясь найти удобное положение, но сон никак не шёл. Простыни сбивались, подушка казалась то горячей, то влажной. Несколько раз он просыпался от собственного тяжёлого дыхания, каждый раз убеждаясь, что в комнате никого нет, лишь тени от уличного фонаряплясали на стенах. Под утро, наконец, его сморил глубокий, безмятежный сон. Пробуждение было резким – назойливая вибрация телефона. Марк потянулся, нащупал аппарат. Восемь утра. Суббота. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, разгоняя остатки сна. Голова слегка гудела. Телефон, как обычно, был завален рабочими уведомлениями и спамом. Ничего существенного. Встав, Марк прошел на кухню. Пока грелась вода для чая, он стоял у окна, наблюдая за редкими прохожими и машинами на пустой субботней улице. Обычное утро. Черный кофе, сигарета, привычный ритуал. Он думал о том, как было бы хорошо просто расслабиться сегодня, посмотреть сериал, никуда не спешить. Когда он докуривал, за спиной послышался скрип половиц. — Доброе утро, — тихо сказала мать. Марк обернулся. Она стояла в дверном проёме. — Доброе, — коротко ответил Марк, снова отвернувшись к окну. — Кофе будешь? — Ага, — она подошла к столу, села. Некоторое время помолчала, потом спросила — Так пойдём сегодня? К дедушке. Марк поморщился. Он надеялся, что она забудет или передумает. — Слушай, мам, — он повернулся к ней, держа в руках дымящуюся кружку. — Давай как- нибудь в другой раз. Сегодня суббота, я реально хочу просто выдохнуть. Неделя была тяжёлая. Она опустила глаза, кивнула, словно ожидала такого ответа. — Понимаю, — тихо сказала она. — А дом- то... дедушкин. Ты там бываешь? Марк сделал глоток кофе, помолчал. — Нет, не бываю. Дом как дом, стоит пока. — Может, продать его? — предложила она неуверенно. — Деньги бы не помешали. И тебе, и мне... Я бы, может, в санаторий съездила, подлечилась... — Нет, — отрезал Марк, пожалев о своей резкости. — Не продается. Дед оставил его мне, и я его продавать не собираюсь. Она подняла на него глаза, но спорить не стала. Только вздохнула и отвернулась к окну. — Я поняла, — сказала она тихо. — Твоё дело. Марк допил кофе, затушил сигарету. Настроение было испорчено, хотя он и сам не мог понять – то ли отказом матери, то ли этим разговором о доме. — Я в душ, — бросил он, выходя из кухни. За спиной осталась тишина. Мать сидела у окна и смотрела на ту же улицу, на которую он смотрел десять минут назад. Она не плакала, не злилась – просто сидела, сложив руки на коленях, и молчала. Марк закрылся в ванной, пустил воду и долго стоял под горячими струями, пытаясь смыть с себя липкое чувство вины, которое всегда появлялось после общения с ней. Марк вышел из душа, обёрнутый в полотенце, и быстро оделся. Мать всё ещё сидела на кухне, её силуэт казался чужим в его квартире. Он подошёл к ней и сказал, чтобы она собиралась и уходила. Она не напрашивалась к нему, не просила денег, но Марк знал, что даже если бы она это сделала, он бы всё равно её не пустил и денег не дал. Он вывел её из квартиры, сказав на прощание, чтобы она не звонила ему и не напрашивалась снова. Закрыв за ней дверь, он почувствовал облегчение, словно сбросил с плеч тяжёлый груз. Марк спустился вниз, проверил почтовый ящик, вытащил все, что там было, и вернулся на кухню. На столе перед ним лежало письмо от управляющей компании. Строгим шрифтом сообщалось о повышении арендной платы на тридцать процентов. Рядом — счёт за последний месяц, где графа «электричество» выросла до неприличных размеров из-за того, что он работал ночами, не выключая свет. Его взгляд упал на единственную рамку на полке. Черно-белая фотография. Дед Владимир стоит на крыльце того самого дома, одной рукой опираясь на косяк, другой — на плечо десятилетнего Марка. Оба щурятся на солнце. На заднем плане — размытые кроны яблонь. Дом. Пустой уже год дом. Мысль о нём приходила и раньше, но всегда отскакивала, как мячик от стены. Бежать туда? Это казалось шагом назад. Признанием, что он не справился со взрослой жизнью в городе, с этой гонкой по замкнутому кругу между кроватью, кофемашиной и монитором. Он открыл ноутбук и набрал в поиске: «стоимость перевозки мебели». Цифры всплыли холодные и чёткие. Потом открыл приложение банка. Остаток на счету после оплаты нового счёта за аренду оставлял ему примерно три месяца жизни в городе в прежнем режиме. Три месяца, чтобы найти больше работы, больше клиентов, больше этого внутреннего ресурса, которого у него уже не было. Альтернатива была проста до безобразия. Продать часть хлама. Взять отпуск или перейти на фриланс.Уехать. В доме есть печь, колодец, сад. Расходы — мизер. Можно просто… остановиться. Но это и пугало больше всего. Остановиться. Что он будет делать в той тишине? В той самой, деревенской, полной сверчков и скрипа половиц, которую он смутно помнил из детства? Он боялся, что в ней он услышит не сверчков, а ничего. И это ничего будет громче любого неона. Он взял телефон, покрутил в руках. Позвонить кому? Матери? Они говорили только когда ей нужны были деньги, обмениваясь набором штампов: «Как дела? — Нормально. — Деньги есть? — Есть». Друзьям? Друзья растворились в своих карьерах, браках, ипотеках. Он был для них призраком из прошлого, странным тихоней, который так и не «выстрелил». Палец сам потянулся к фотографии на экране — снимку того же дома, сделанному в прошлом году на похоронах. Серое небо, голые ветви, чёрная лента на калитке. Тогда дом выглядел не убежищем, а памятником. Большим, холодным камнем на могиле его детства и единственного человека, который смотрел на него не с ожиданием успеха, а просто с тихим вниманием. И тут его накрыло. Волна такого острого, физического одиночества, что он сгрёб со стола письмо и счёт и смял их в один тугой комок. Гул магистрали за окном внезапно прорвался сквозь привычное фильтр и ударил в виски — навязчивый, агрессивный, чужой. Всё, — подумал Марк без пафоса, с почти технической констатацией факта. — Здесь я сдохну. Медленно и тихо, как батарейка в каком- нибудь забытом гаджете. Он разгладил комок бумаги. На счёте управляющей компании красовалась цифра. Он перевёл её, чувству не облегчение, а пустоту. Решение было принято. Не с прорывом надежды, а с глухим стуком опускаемого шлагбаума. Он не ехал к чему-то. Он уезжал от. А дом… дом просто был ближайшей точкой на карте, где его не ждали. Где его вообще никто не ждал. И в этом, как ни парадоксально, была единственная привлекательность этого плана.