ГЛАВА 3. "Шепот в трубах"

Маргарет. Сиреневая спальня. Маргарет не закричала. Не потому что не хотела — крик застрял в горле, как рыбья кость, острый и колючий. Она просто смотрела на картину, висящую над кроватью. Портрет семьи. Старый, написанный маслом, в тяжёлой позолоченной раме. Мужчина с усталыми глазами и тонкими губами. Женщина с холодной, ничего не выражающей улыбкой. И трое детей — два мальчика и девочка. Все в старомодных костюмах, как на похороны. Но не это испугало Маргарет. Рядом с семьёй, на картине, стояли... куклы. Огромные, в человеческий рост, с выпученными стеклянными глазами и застывшими улыбками. Кролик в пожелтевшем от времени костюме дворецкого. Лиса в рваном фраке, сжимающая скрипку без струн. Ворона в цилиндре, с длинным кривым клювом. И медведь — самый большой, в рваном жилете, с пуговицами вместо глаз. Картина была пыльной и потрескавшейся. Но на мгновение Маргарет могла поклясться, что глаза одного из мальчиков — светловолосого, с острыми скулами — следили за ней. И стеклянные глаза кролика-дворецкого тоже. — Глюки, — прошептала она пересохшими губами. — Это всё дорога. И духота. И этот чёртов особняк. Она отступила к двери, не поворачиваясь к портрету спиной. В коридоре пахло пылью и чем-то кислым — как в заброшенном доме престарелых. Из-под двери соседней комнаты пробивалась тонкая полоска света. Маргарет постучала. — Марк? Ты здесь? Тишина. Она толкнула дверь. Комната оказалась пустой. Только кровать, застеленная серым покрывалом, и огромный платяной шкаф с приоткрытой створкой. Из щели выглядывал край детского платья. Белого, в мелкий синий цветочек. Ткань была старой, пожелтевшей от времени, и на подоле темнели бурые пятна. На вешалке рядом с платьем висел костюм. Маленький, детский. Костюм кролика. С длинными ушами и пуговицами вместо глаз. Ткань была заскорузлой от чего-то тёмного. Крови. Маргарет захлопнула дверь. — Нет. Нет-нет-нет. Я не буду это расследовать. Я видела «Заклятие». Я знаю, чем это кончается. Она быстрым шагом направилась к лестнице, но замерла на верхней ступеньке. Снизу, из холла, доносились голоса. Мама и отец. Они спорили. — ...не понимаю, зачем нужно было тащить детей в эту глушь, — голос Лары звучал напряжённо, как натянутая струна. — Гюнтер, здесь даже связи нет. А если что-то случится? — Что может случиться, дорогая? — голос отца был мягким, почти мурлыкающим. Таким голосом убаюкивают детей перед сном. Или жертв перед ударом. — Мы в безопасном месте. Я здесь всё знаю. Каждый угол, каждую половицу. — Откуда? — спросила Лара. — Ты сказал, это дом твоего партнёра. Ты здесь впервые. Пауза. Долгая. Слишком долгая. — Я соврал, — ответил отец. И в его голосе больше не было мягкости. Только холод. — Я здесь вырос, Лара. Это мой дом. Дом семьи Бронгерд. Маргарет прижала ладонь ко рту, чтобы не ахнуть. Бронгерд? Их фамилия была Шмидт. Всегда была Шмидт. Марк Шмидт, Маргарет Шмидт. Отец — Гюнтер Шмидт. Разве нет? — Что?.. — голос матери дрогнул. — Гюнтер, о чём ты? Ты говорил, твои родители умерли, когда тебе было пять. Что ты сирота. — Мои родители действительно умерли, — ответил отец. — Когда мне было пять. Но не от несчастного случая. Я убил их. Прямо здесь. В этом доме. В холле повисла тишина. Такая густая, что Маргарет слышала, как колотится её собственное сердце. А потом раздался смех отца. Лёгкий, почти весёлый. — Шутка, Лара. Господи, какая ты доверчивая. Конечно, это дом партнёра. Я просто хотел тебя немного напугать. Хэллоуин же скоро. Мама нервно рассмеялась в ответ. Но смех получился неискренним, надтреснутым. Как старая музыкальная шкатулка, которую вот-вот заклинит. Маргарет не верила ни единому слову отца. Ни про шутку, ни про партнёра. Она слишком хорошо запомнила его голос, когда он говорил про убитых родителей. В нём не было игры. В нём была правда. --- Марк. Подвал. Я не должен был спускаться. Я знал это каждой клеткой своего тела. Но тихий, монотонный звук, доносившийся из подвала, не давал мне покоя. Он звучал как... молитва? Нет. Как бормотание сумасшедшего. И ещё — как скрип. Будто кто-то медленно раскачивался на старой пружине. Дверь в подвал нашлась под лестницей. Старая, обитая железом, с тяжёлым засовом. Засов был отодвинут. — Конечно, блин, отодвинут, — пробормотал я, доставая из кармана складной нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. — Потому что это самый тупой хоррор-штамп, и я, как идиот, в него лезу. Ступеньки уходили вниз, в темноту. Деревянные, трухлявые, они прогибались под моим весом, издавая звук, похожий на сдавленный стон. Со стен свисали лохмотья паутины. Воздух становился всё холоднее и гуще. Запах сырой земли, ржавчины и чего-то приторно-сладкого усиливался. Так пахнет старая кровь. Внизу обнаружился длинный коридор с несколькими дверями. Из-за одной, в самом конце, пробивался мерцающий свет керосиновой лампы. И оттуда же доносился голос. Старческий, скрипучий, он бубнил что-то неразборчивое. Я подошёл ближе. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь и забыл, как дышать. Это был... театр? Огромное помещение с низким потолком. Вдоль стен стояли стеллажи, забитые старыми куклами, масками и костюмами. Но не обычными куклами. Это были ростовые маскоты. В человеческий рост. Сшитые вручную, из грубой ткани, с выпученными стеклянными глазами и застывшими улыбками, от которых мороз шёл по коже. Кролик в пожелтевшем костюме дворецкого. Лиса в рваном фраке, сжимающая скрипку без струн. Ворона в цилиндре, с длинным кривым клювом. И медведь — самый большой, в рваном жилете, с пуговицами вместо глаз. Те самые куклы с картины наверху. Они стояли вдоль стен, как зрители. А в центре комнаты, на массивном деревянном столе, лежал ещё один костюм. Кролик. Но не дворецкий. Другой. Жёлтый, с длинными ушами и жуткой застывшей улыбкой. Ткань была заскорузлой от засохшей крови. В груди костюма зияла дыра, и из неё торчали пружины и шестерёнки старого механизма. Костюм дёргался. Сам по себе. Скрип. Скрип. Скрип. Внутри него что-то работало. Старый, заведённый кем-то механизм заставлял рот куклы открываться и закрываться. Медленно. Монотонно. Как у рыбы, выброшенной на берег. Стены комнаты были увешаны выцветшими газетными вырезками. Десятки, сотни статей. Я вгляделся в заголовки. «СЕМЬЯ ИСЧЕЗЛА В ГОРАХ КОЛОРАДО. ПОЛИЦИЯ РАЗВОДИТ РУКАМИ.» «ТУРИСТЫ НЕ ВЕРНУЛИСЬ ИЗ ПОХОДА. ТРЕТИЙ СЛУЧАЙ ЗА ЛЕТО.» «ОХОТНИК НАШЁЛ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ОСТАНКИ В ЛЕСУ. ЛИЧНОСТЬ НЕ УСТАНОВЛЕНА.» Под каждой статьёй были приколоты фотографии. Полароидные снимки людей. Мужчины, женщины, дети. Они улыбались в камеру, не подозревая, что их снимают. Снимки были сделаны исподтишка — на заправках, в кемпингах, на смотровых площадках. А рядом с каждым снимком — ещё один. Тот же человек. Но уже здесь. В этом подвале. Привязанный к стулу. С кляпом во рту. С глазами, полными ужаса. И на каждом таком снимке, рядом с жертвой, стояли они. Люди в костюмах. Кролик-дворецкий. Лиса со скрипкой. Ворона в цилиндре. Медведь с пуговицами вместо глаз. Они позировали рядом с перепуганными людьми, как на семейном празднике. Семейный театр ужасов. В центре комнаты, за столом, спиной ко мне, сидел человек. Старик. Седые волосы, сутулые плечи, замызганный свитер. Он раскачивался вперёд-назад и бормотал, перебирая чётки. — ...и сказал Господь Аврааму: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, и принеси его во всесожжение... Но мы не Авраам. Мы не ждём овна в кустах. Мы — театр. Мы даём представление. И каждая жертва — новый акт. Новый зритель. Аплодисменты, господа. Занавес... Я сделал шаг назад. Половица предательски скрипнула. Старик резко обернулся. Его лицо было изрезано глубокими морщинами. Глаза — выцветшие, водянистые, но цепкие, как у старого хищника. Он улыбнулся беззубым ртом. — Ага. Ещё один. Гюнтер говорил, что приведёт семью. Я уж думал, он опять врёт. Мальчик всегда был фантазёром. Всё хотел играть главные роли, а не второстепенные. Я сжал нож в кармане. — Кто вы? Что это за место? — Кто я? — старик хрипло рассмеялся. — Я твой дед, мальчик. Патрик Бронгерд. А это... — он обвёл рукой комнату. — Это наш семейный театр. «Театр Бронгердов». Мы гастролировали по всей стране в шестидесятых и семидесятых. Кукольные представления для детей. Мюзиклы. Комедии. Люди обожали нас. Он помолчал, глядя на дёргающийся костюм жёлтого кролика на столе. — А потом вкусы публики изменились. Куклы вышли из моды. Но мы не могли остановиться. Сцена звала. Она всегда зовёт. И мы нашли... новую аудиторию. Более... камерную. Интимную. Старик поднялся со стула. В руке у него оказался длинный кухонный нож — я даже не заметил, откуда он его достал. — У нас традиция, знаешь ли. Каждое поколение должно сыграть свою роль. Надеть свой костюм. Принести свою жертву. Гюнтер свою принёс, когда ему было пять. Зарезал мать и отца. Прямо на сцене. Мы с женой тогда аплодировали стоя. Хороший мальчик. Способный. Он сделал шаг ко мне. Я попятился. — А теперь его черёд привести своих детей. Тебя и сестру. Чтобы вы надели костюмы. Чтобы продолжили представление. У нас как раз освободилась роль Жёлтого Кролика. Прежний актёр... износился. Костюм ждёт нового хозяина. Я посмотрел на костюм на столе. На его заскорузлую от крови ткань. На механизм внутри, заставляющий рот открываться и закрываться. И понял — прежний актёр умер прямо в этом костюме. И его тело... его тело всё ещё там, внутри. — Вы псих, — выдохнул я. — Вы все психи. — Возможно, — согласился дед. — Но это наш театр. Наши правила. И ты никуда не уйдёшь. Занавес скоро поднимется. Публика ждёт. Он бросился на меня с неожиданной для старика прытью. Я рванулся в сторону, но нож чиркнул по предплечью, оставляя неглубокий, но болезненный порез. Я вскрикнул, выхватил свой складной нож и выставил перед собой. — У-у-у, щенок показывает зубки, — осклабился дед. — Это хорошо. Значит, в тебе есть кровь Бронгердов. Кровь актёров. Мы это используем. Сделаем из тебя звезду. Я не стал ждать. Я метнулся к двери, по пути опрокинув стеллаж с куклами. Они посыпались на пол с глухим стуком. Стеклянные глаза уставились в потолок. Я вылетел в коридор и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. За спиной раздался хриплый смех деда. — Беги, мальчик! Всё равно некуда! Зрители уже собрались! Представление начинается! Я захлопнул железную дверь подвала и задвинул засов. Прислонился к стене, тяжело дыша. Рука горела от пореза. Сердце колотилось где-то в горле. --- Наверху. Я врезался в Маргарет на лестнице. Она была белая как мел. — Марк! — она вцепилась в мою руку и тут же отдёрнула пальцы, увидев кровь. — Боже, что случилось?! — Там, в подвале... — выдохнул я. — Это не просто дом. Это театр. Семейный театр Бронгердов. Они актёры. Или были ими. А теперь они убивают людей в костюмах. Устраивают представления. И наш отец — один из них. Он привёз нас сюда, чтобы мы... надели костюмы. Продолжили дело. Маргарет побледнела ещё сильнее. — Что?.. Какие костюмы? Марк, о чём ты? — Ростовые куклы. Животные. Кролик, лиса, ворона, медведь. Они в них убивают. И фотографируются с жертвами. Как с публикой. Это их... ритуал. — Где мама? — голос Маргарет дрожал. — Внизу. С ним. С отцом. Мы переглянулись. В холле было тихо. Слишком тихо. Ни спора родителей, ни шагов, ни голосов. Только ветер завывал снаружи, и старые половицы скрипели под чьими-то шагами наверху. А потом мы услышали музыку. Она доносилась откуда-то сверху, с третьего этажа. Старая, скрипучая, как из патефона. Цирковая мелодия, от которой волосы вставали дыбом. Шарманка играла что-то весёлое и одновременно жуткое. Как в старых фильмах ужасов про заброшенные парки развлечений. И под эту музыку, медленно, тяжело, по лестнице с третьего этажа начал спускаться кто-то большой. Мы не видели его — только тень, огромную, искажённую, падающую на стену. Тень человека в костюме. В костюме медведя. С огромной головой и пуговицами вместо глаз. — Бежим, — прошептал я. — Сейчас. Мы рванули в сторону кухни — единственного места, где, как мне помнилось из беглого осмотра, была задняя дверь. За спиной раздался тяжёлый топот и хриплое дыхание. Человек в костюме медведя был медлительным, но огромным. Мы вылетели на кухню — и замерли. Задняя дверь была открыта настежь. На пороге, прислонившись к косяку, стоял отец. Он уже успел надеть свой костюм. Жёлтого кролика. Того самого, с заскорузлой тканью и жуткой застывшей улыбкой. Голова костюма была откинута назад, как капюшон, обнажая его лицо. В руке он держал длинный кухонный нож. Его глаза блестели в полумраке. Он улыбался. — Марк. Маргарет, — произнёс он почти ласково. — А я как раз собирался позвать вас на семейное представление. За его спиной, в дверном проёме, ведущем в столовую, горел свет. Длинный стол был накрыт на двенадцать персон. И за этим столом сидели люди. Женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок — бабушка. Она уже надела костюм Вороны, цилиндр сидел на голове криво, длинный клюв торчал вперёд. Двое мужчин средних лет с одинаковыми холодными глазами — дяди. Один в костюме Лисы, со скрипкой без струн в руках. Другой — в костюме Кролика-дворецкого, пожелтевшем и потрескавшемся. Молодая женщина с безумной улыбкой — тётя. Она ещё не надела костюм, но перед ней на столе лежала маска — белая, фарфоровая, с пустыми глазницами. И ещё несколько человек — все смотрели на нас с одинаковым голодным интересом. Труппа Бронгердов в полном сборе. А во главе стола, на почётном месте, сидела мама. Лара. Связанная по рукам и ногам. С кляпом во рту. Её глаза были расширены от ужаса, по щекам текли слёзы. Перед ней на столе лежал костюм. Маленький, аккуратно сложенный. Костюм белого кролика. Женский. — Присоединяйтесь, дети, — отец сделал приглашающий жест. — У нас сегодня особенный вечер. Премьера. Вы станете частью труппы. Настоящей труппы Бронгердов. У нас как раз есть роли для каждого. Он перевёл взгляд на моё окровавленное предплечье и улыбнулся ещё шире. — Вижу, с дедушкой ты уже познакомился. Он у нас главный режиссёр. Любит начинать репетиции с... небольшого надреза. Чтобы актёр почувствовал роль. Традиция. Сзади, из коридора, послышался скрип половиц. Тот, кто спускался с третьего этажа, догнал нас. Я обернулся. В дверях кухни стоял гигант в костюме Медведя. Метра два ростом, широкие плечи, огромные ручищи. Костюм был старым, потрёпанным, с пуговицами вместо глаз. Из прорехи на груди торчала грязная рубаха. В руке он сжимал кувалду. Один из дядьёв. Или братьев отца. Элайджа. — А вот и наш Медведь, — представил отец. — Мой старший брат. Он у нас немногословный. Но очень... убедительный. Играет роли без слов. Пантомима. Зрители рыдают. Элайджа сделал шаг вперёд. Половица под его весом жалобно скрипнула. Кувалда качнулась в его руке. Из-под маски медведя доносилось тяжёлое, хриплое дыхание. Маргарет вцепилась в мою руку. Я чувствовал, как её трясёт. — Марк, — прошептала она. — Что нам делать? Я смотрел на маму, связанную за столом. На отца в костюме жёлтого кролика с ножом в руке. На гиганта в костюме медведя с кувалдой за спиной. На деда, который как раз поднимался по лестнице из подвала, кряхтя и бормоча молитвы. Выхода не было. Совсем. — Пока не знаю, — честно ответил я. — Но мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Я надеялся, что мой голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. Дед вошёл в кухню. Он ещё не надел свой костюм, но в руках держал его — старый, потрёпанный костюм Крысы. С длинным лысым хвостом и оскаленной мордой. — Акт первый, сцена первая, — объявил он скрипучим голосом. — Семья воссоединяется. Занавес. Отец улыбнулся и шагнул к нам. КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ.