Часть 6

Месяц пролетел как один день. Я не заметил, как сменились недели. В подвале не было окон, а работа захватывала целиком — бумаги, встречи, планы, споры. Иногда я выходил на улицу и удивлялся, что солнце стоит не там, где в прошлый раз. А потом переставал удивляться. Просто работал дальше. Но однажды утром, когда я поднялся из убежища, воздух ударил в лёгкие так, что перехватило дыхание. Мороз. Настоящий, первый, декабрьский. Он пришёл за ночь — тихо, без предупреждения. Лужи, которые ещё вчера были просто грязными лужами, покрылись тонким, хрупким ледком. Дыхание превращалось в пар — густой, белый, он поднимался вверх и таял в сером небе. Я натянул капюшон глубже, сунул руки в карманы. Пальцы замёрзли даже в перчатках — старых, протёртых на сгибах. Надо бы купить новые, но деньги шли на другое. Редкие прохожие кутались в воротники, прятали лица, ускоряли шаг. Никто не хотел торчать на улице дольше необходимого. Снега пока не было. В порту он выпадает поздно, если вообще выпадает — сырость, ветер, холод, который пробирает до костей быстрее любого снегопада. Но сам воздух изменился. Стал жёстче. Колючее. Зима в порту — время странное. Группировки уходили в тень. Маги, которые ещё месяц назад дежурили на каждом углу, сейчас сидели по тёплым тавернам, грели руки о кружки и делали вид, что их работа не требует присутствия на улице. Патрули полиции стали реже. Те, кто оставался, кутались в тулупы, прятали носы в воротники и считали минуты до смены. Уличная торговля почти замерла. Рынок пустовал. Лавки закрывались раньше обычного. Те, кто мог, сидели по домам — пили горячий чай, жгли дрова, считали запасы. Самое безопасное время для немагов. Потому что те, кто обычно угрожает, тоже предпочитают тепло. Потому что на морозе никто не хочет воевать. Потому что холод делает всех равными — магов и немагов, богатых и бедных. Все одинаково мёрзнут. Все одинаково спешат домой. Идеальное время, чтобы собрать толпу. Идеальное время, чтобы их удивить. Я думал об этом, пока шёл к убежищу. О том, что мы успели. И о том, что ещё предстоит сделать. За этот месяц мы успели многое. Повязки. Красные, из дешёвой ткани, с неровными краями — пятьдесят пять штук. Эра раздала их лично каждому члену уравнителей. Не в конвертах, не через третьих лиц — сама. Смотрела в глаза, протягивала, говорила: «Это наша метка. Сложил в карман — никто не узнает. Надел — все увидят». Я видел одну такую повязку вчера вечером на руке у парня, который раскладывал листовки. Он шёл по улице, и никто не смотрел в его сторону. Но я знал. И он знал. И этого было достаточно. Пятьдесят пять человек теперь могли в любой момент показать, на чьей они стороне. Месяц назад нас было тридцать пять. Двадцать новых людей — не армия, конечно. Никто не назвал бы это толпой. Но это уже была не кучка чудаков в подвале, которую полиция разгоняла за пять минут. Достаточно, чтобы перекрыть маленькую улицу. Достаточно, чтобы их заметили. Достаточно, чтобы заставить смотреть. Но всё это требовало денег. Много денег. Я не люблю думать о деньгах. Это мелочно. Это отвлекает от главного. Но когда в кармане остаётся пара медяков, а до зарплаты — неизвестно сколько, а тебе нужно платить — начинаешь думать. Волей-неволей. В первые дни я рыскал по городу как голодный пёс. Обходил причалы, заглядывал в склады, стучался в двери таверн. Вакансий было много — можно сказать, в избытке. Грузчики нужны всегда. Разнорабочие, чистильщики, посыльные. Работы полно для того, кто готов гнуть спину. Я был готов. Но мне почему-то постоянно не везло. В одном месте вообще не заплатили. Выгрузил три телеги с кирпичом под дождём, рухнул с ног от усталости. А под вечер хозяин — тощий мужик с бегающими глазками — просто меня игнорировал. Я стоял, ждал, кашлянул. Он посмотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Я плюнул и ушёл. В другом — задерживали выплату. Приходил за деньгами — «приходи завтра». Приходил завтра — «послезавтра». Послезавтра хозяин вообще сделал вид, что не помнит меня. Я тогда чуть не ударил его. Сдержался. Ушёл. После первого же обмана я взял за правило: никогда не работать без предоплаты. Хотя бы треть. Хотя бы четверть. Хотя бы что-то, что не даст хозяину выбросить меня на улицу с пустыми руками. Потому что обещания — это воздух. А монеты — это монеты. В третьем месте платили копейки — меньше, чем стоила дорога туда и обратно. Я посчитал, переспросил. Мне ответили, что «не нравится — никто не держит». Я не держался. Но однажды случилось то, что я запомнил надолго. Меня наняли разгружать уголь. Склад у южных причалов, старый, деревянный, с крышей, которая протекала в трёх местах. Хозяин — толстый, с масляным лицом, с пальцами, унизанными перстнями. — Двенадцать серебряных за ночь — сказал он, даже не глядя на меня. — Работа до утра. Грузовик придёт в восемь вечера. Я посмотрел на него. Потом на вагончик. Потом снова на него. — Аванс. — Чего? — Часть денег вперёд. Хотя бы треть. Он усмехнулся. Сплюнул под ноги. — Ты сначала поработай, парень. А потом поговорим. — Я работал уже. И не раз. И каждый раз, когда мне говорили «потом», потом не наступало. Он скривился. — Четыре серебряных. Сейчас. — Я не отводил взгляд. — Или я иду в другое место. Он помолчал. Полез в карман. Достал четыре монеты. Протянул, не глядя. — Держи. Но если облажаешься — пеняй на себя. Я взял. Спрятал. — Не облажаюсь. Всю ночь я таскал мешки. Угольная пыль забивалась в нос, в горло, в уши. Пот заливал глаза. Спина ныла так, что к шести утра я уже не чувствовал её — просто двигался на каком-то автопилоте, хватал мешок, нёс, складывал. Снова. Снова. Снова. Груз был тяжёлый. Я считал часы, считал мешки, считал силы. К четырём утра руки начали неметь. К шести я еле волочил ноги. К семи утра я закончил. Грузовик уехал. Я стоял у ворот, весь чёрный, с красными глазами, едва держась на ногах. Ждал расчёта. Хозяин вышел из вагончика. Потянулся. Зевнул. Посмотрел на меня — равнодушно, как на мебель. — Всё? — Всё. — Ну иди. Чего стоишь? — Деньги. Он усмехнулся. — Какие деньги? Ты уже получил свои четыре. — За ночь обещали двенадцать. Четыре — аванс. Осталось восемь. — Знаешь, парень — сказал он, почёсывая пузо. — Радуйся, что хоть что-то даю. — За двенадцать часов? За мешки по пятьдесят килограмм? — А ты думал, тут богадельня? — Он усмехнулся. — Работа есть работа. Не нравится — вали. Ещё десять таких стоят в очереди. Я посмотрел на него. Потом на вагончик. Потом на кассу, которая виднелась в открытую дверь. Железный ящик. Не заперт. — Ладно — сказал я. — Вот и умница. Он отвернулся и зашагал обратно к складу. Я остался стоять на месте. Не ушёл. Ждал. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали — не от холода, от напряжения. Если кто-то увидит....Но уходить с пустыми руками после двенадцати часов угольной пыли я тоже не мог. И тут случилось. Со стороны склада раздался грохот. Что-то тяжёлое упало на деревянный настил, посыпались доски, кто-то заорал матом. — Твою мать! Куда прёшь, остолоп?! Я выглянул из-за угла. Работник — молодой парень в грязной робе — стоял над разбитым ящиком. Доски разлетелись, содержимое рассыпалось по земле. Хозяин бежал к нему, размахивая руками, лицо красное от злости. — Я сейчас из тебя самого ящик сделаю! Он орал. Работник оправдывался. Ещё двое грузчиков подошли посмотреть. Все смотрели на разбитое. Никто не смотрел на вагончик. Я сделал глубокий вдох и шагнул внутрь. Внутри было тесно. Пахло табаком, дешёвым одеколоном и потом. Касса стояла на столе — железный ящик, даже не запертый на замок, просто защёлкнутый. Хозяин был самоуверен до глупости. Я открыл. Внутри — пачки бумаг, несколько кошельков, россыпь монет. Снаружи продолжали орать. Хозяин крыл работника последними словами. Не надо много. Не жадничать. Я быстро отсчитал свои восемь серебряных. Помедлил. Вспомнил его улыбку. Вспомнил, как он усмехнулся. Вспомнил, как моя спина ныла, как угольная пыль забивалась в лёгкие, как я еле стоял на ногах к утру. Добавил ещё двенадцать. Закрыл кассу. Вышел. Поправил капюшон. Натянул перчатки. Хозяин всё ещё орал на работника. Никто не обернулся. Я прошёл мимо. Не спеша. Спокойно. Как будто вышел покурить. Украл? Нет. Забрал своё. И взял компенсацию за потраченное время. Иногда, особенно после таких ночей, меня посещали мысли стать магом воды. Не всерьёз. Так — на грани фантазии. Когда спина ныла так, что не разогнуться, а в кармане звенело жалких несколько медяков. Когда хотелось есть, а перед глазами всё плыло от усталости. А что, если?.. Я умел это делать. Капля за каплей, струя за струёй. Вода слушалась меня без вопросов. Я мог заставить её течь в любую сторону, мог собрать в шар, мог разогнать туманом. Магия воды была во мне так же естественно, как дыхание. Я мог устроиться в порт. Чинить трубы. Помогать с поливом на складах. Работать в прачечной — маги там нужны всегда, платят нормально, руки не отбиваешь. Маги нужны везде. Это я знал точно. Но что-то внутри останавливало. Просто… если я начну работать магом — я засвечусь. Кто-то запомнит моё лицо. Кто-то свяжет меня с магией. А потом, когда встану на трибуне перед своими людьми в маске и капюшоне — найдётся тот, кто узнает. Смешно. Горько. В голове вспыхнула картина. Яркая, как удар молнии. — Эй, Этого парня я знаю. Он же маг. Он мне машину мыл. Месяц назад. В порту. Точно помню. Толпа затихает. Смотрит. Что я скажу? Я усмехнулся своим мыслям. Встал, потянулся — спина всё равно болела. Застегнул пальто. Натянул капюшон. Буду обходиться тем, что есть. Руками. Спиной. Потом. Как все. Как немаг. Протест через три дня. Я повторял это про себя, когда шёл по утренним улицам. Когда пил горький чай в пустом подвале. Когда засыпал, уронив голову на стопку бумаг. Три дня. Это было одновременно и много, и мало. Много — чтобы успеть передумать, испугаться, найти сотню причин отложить. Мало — чтобы подготовиться так, как хотелось бы. Но отступать было некуда. Речь была почти готова. Я переписывал её семь раз — сначала на черновиках, комкая и выкидывая листы в печку, потом аккуратно, стараясь, чтобы каждое слово вставало на своё место. Она не должна была быть длинной. Люди на холоде не любят долгих речей. Она должна была быть такой, чтобы её запомнили. Чтобы те, кто услышит, пошли за нами. План был составлен. Лейтенант проверил его трижды, потом заставил проверить меня. Маркировали улицы, выходы, места сбора. Отходы на случай, если полиция придёт раньше. Запасные пути, если основные перекроют. Люди знали, когда и где собираться. Не все, конечно. Только те, кому можно было доверять. Остальным скажут в последний момент — чтобы не проболтались, не продали, не испугались раньше времени. Последний шаг. Самый трудный. Не потому, что он опасен. Опасны были все шаги. А потому, что назад дороги уже не будет. После протеста нас запомнят. Полиция — точно. Маги — возможно. Простые люди — если повезёт. Или не повезёт. Я стоял у выхода из убежища, сжимая в ру ке красную полосу ткани. Края неровные, ткань дешёвая, но цвет — яркий, как кровь. Как вызов. Как надежда. Потом спрятал повязку во внутренний карман и вышел на улицу. Снега всё не было. Но мороз крепчал. Хорошо. Три дня. Я готов.