Пролог

«Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Деяния 9:4)

Тверь в мае обладает особым шармом: это город, который еще помнит свою имперскую стать, но уже вовсю утопает в провинциальной зелени и пыли. Политологи — народ разговорчивый, а когда на улице +20°C, слушать лекцию становится физически больно. В один из таких дней, в субботу в начале мая 2024 года, за распахнутыми окнами аудитории Тверь задыхалась от первой настоящей жары. Ветер с Волги доносил тёплый воздух разогретого асфальта с запахом цветущей сирени, который в душной аудитории перемешивался с ароматом дорогого парфюма и пыльных методичек. На задней парте трое второкурсников-политологов явно занимались не анализом партийных систем. Они выглядели, как инородное тело, случайно выпавшее из кадра рекламного ролика о жизни «золотой молодёжи». Савелий Преображенский сидел, откинувшись на спинку стула и вытянув длинные ноги далеко под парту. Высокий, атлетически сложенный, он казался слишком масштабным для этого тесного пространства. Его русые волосы слегка выгорели на солнце, а холодный блеск голубых глаз выдавал человека, привыкшего смотреть на мир свысока — и дело было не только в его росте. Даже в расслабленной позе в нём чувствовалась порода, которую не мог скрыть даже добровольный переезд в общежитие. Рядом с ним Марк Могутов выглядел его полной противоположностью по росту, но никак не по силе. Невысокий, плотный и крепко сбитый, он напоминал сжатую пружину. Тёмные, почти чёрные волосы выгодно оттеняли его ярко-голубые глаза, которые сейчас с плохо скрываемым раздражением были устремлены на преподавателя. Марк обладал той тяжеловесной уверенностью, которая обычно присуща людям, знающим цену своим возможностям. Третьим в их ряду был Денис Виноградов. Слегка полноватый, с мягкими чертами лица и копной непослушных кудрявых волос, он вносил в их компанию ноту гедонизма. Пока друзья обменивались колкостями, Денис лениво листал меню одного из заведений в телефоне, и по его лицу было видно, что гастрономические изыски интересуют его куда больше, чем лекция по политологии. — Я серьёзно, — Савелий Преображенский лениво чертил в блокноте что-то, напоминающее план эвакуации, — если мы снова зависнем сегодня, в эту блин субботу, у Марка, я сойду с ума. Хочется драйва. Но не в моей дыре, там вчера опять коменда на входе завалила проверкой. Ещё и сосед мешать будет… Да и вообще, учёба по субботам — это издевательство. — Ты сам выбрал этот путь жизни в общаге, Савелий, — Денис Виноградов, не глядя, отправил в рот жевательную резинку. — Сын строительного магната из Владимира в общаге. — За то там вайб, не то, что у тебя. Это экзистенциальный опыт, — огрызнулся Савелий. — Но пить там невозможно, даже если очень хочется. Марк Могутов только собирался предложить вариант с загородным клубом, как тишину разрезал сухой, как пергамент, голос с кафедры. — Так, Могутов, Виноградов и Преображенский… — преподаватель поверх очков посмотрел на троицу. — Что мы мешаем? Я вам не мешаю рассказом о Вестфальской системе? Марк чуть склонил голову, имитируя глубокое раскаяние, и едва слышно прошептал друзьям, не меняя выражения лица: — Романов растрепался чё-то сегодня… Совсем берега попутал. Тверское солнце в это время года высвечивало каждую трещину на старой штукатурке коридоров и каждую глубокую борозду на дубовых партах, оставленную поколениями студентов ещё до их рождения. Савелий Преображенский отодвинул рукав кашемирового джемпера, чтобы взглянуть на циферблат. Часы в стальном корпусе смотрелся на фоне исцарапанного дерева аудитории как деталь космического корабля, застрявшего в краеведческом музее. — Короче, вариантов нет, — Савелий обвёл взглядом облупившуюся краску на подоконнике. — Варианты на субботний вечер предлагаем? — Эх, Савелий, — Денис лениво вытянул ноги под партой, едва не задев ботинком из мягкой кожи старую чугунную батарею. — А я предлагаю не выпендриваться и упасть где-нибудь на Трёхсвятской. Вечер обещаёт быть тёплым, сядем на веранде. Марк Могутов, внимательно следя за тем, как преподаватель что-то увлечённо чертит на доске, кивнул: — На Трёхсвятской хоть люди приличные бывают. В баре каком-нибудь осядем, да. А то здесь, в этих стенах, я скоро сам начну пахнуть смертью в нищете. — Кстати, — Денис едва заметно усмехнулся. — Нам ещё нужно решить, кто заказывает стол. Вечером в центре Твери будет не протолкнуться, даже если это всего лишь наша «Трёха». — Я забронирую, — Савелий быстро набрал сообщение в телефоне, пряча его под крышкой парты. — Хочется просто нормально выпить. Звонок с пары прозвучал как сигнал к освобождению из плена. Игнорируя неодобрительный взгляд преподавателя, трое студентов первыми выкатилась из аудитории. Мысль о том, чтобы остаться на последнюю пару — английский, — казалась им не просто скучной, а физически невыносимой. Они вышли на крыльцо корпуса. Было около четырнадцати часов дня. Майский воздух Твери, пропитанный ароматом первой зелени, ударил в лицо. Савелий, Марк и Денис встали чуть в стороне от основного потока студентов, оккупировав пятачок у входа. Каждый из них чувствовал себя здесь хозяином положения, а обшарпанный фасад университета за их спинами лишь подчёркивал их лощёный вид. Савелий выудил из кармана телефон. Экран замигал от уведомлений. — О, староста Настюха нас уже в розыск объявила, — усмехнулся он, глядя на всплывающие сообщения от старосты. — Прислала: «Вы где? Англичанка на вас зуб точит». Савелий, сощурившись от яркого солнца, быстро застучал по экрану. Его лицо озарила наглая, самоуверенная улыбка. — Пишу ей: «Сидеть на парах в субботу — это извращение, Анастейша». Телефон снова пискнул. — Смотрите, угрозы пошли, — Савелий повернул экран к друзьям. — «Потом вот только вздумайте попросить что-то по английскому, не дам». Марк Могутов, чей крепкий силуэт на фоне тонких колонн входа выглядел особенно внушительно, презрительно хмыкнул, сверкнув голубыми глазами. — «Не дам» она… Подумаешь, королева. Скажи ей, пусть сама учит, пригодится ей инглиш, когда будет резюме в Макдоналдс подавать. Хотя их уже нет, ну, в «Вкусно и точку». — Да ладно тебе, Марк, — Денис вытер лоб рукой. — Настюха полезная, когда нужно что-то за пять минут до сдачи состряпать. Но сегодня — мимо. — Ладно, пацаны, — Савелий убрал телефон в карман и расправил плечи, становясь ещё выше. — Разбегаемся. Мне надо в эту свою дыру заскочить, бросить сумку и переодеться. Не хочу в бар идти в шмотках, которые пропитались запахом этой богадельни. Во сколько встречаемся? — В девять. Давай, Савелий, не задохнись там в общаге с клопами от «экзистенциального опыта», — подколол его Денис. — Иди в жопу, — беззлобно бросил Савелий, разворачиваясь. Он зашагал в сторону общежития, выделяясь в толпе студентов своей спортивной осанкой и уверенной походкой человека, который точно знает, что этот вечер принадлежит ему, а не учебникам по политологии. Путь до общежития занял немного времени, но для Савелия Преображенского каждая минута в этом районе была испытанием для эстетического чувства. Он лениво мазнул пластиковым пропуском перед лицом вахтёрши, бабы Раи, которая даже не подняла глаз от кроссворда. Пройдя мимо поста, он начал подниматься по обшарпанным лестницам на третий этаж. Стены, выкрашенные казённой синей краской, местами потрескались, обнажая слои предыдущих десятилетий. Коридор встретил его привычным набором запахов: хлорка, чья-то подгоревшая яичница и неистребимая сырость. Савелий толкнул дверь в свою комнату. У окна, в котором была открыта форточка, стоял его сосед — Сева. Тот был полной противоположностью друзьям Савелия. Худощавый, почти костлявый, он замер в простых трениках и белой майке-алкоголичке около подоконника. Ткань едва прикрывала пробивающуюся юношескую растительность на груди, где на тонкой цепочке висел простой серебряный крестик. Сева задумчиво затянулся одноразкой, выпустив облако ароматного пара в сторону улицы. Когда дверь хлопнула, он медленно повернулся. — А чё ты не на парах, Сев? — Савелий бросил сумку на пол, даже не глядя, куда она приземлится. — У нас сегодня две пары было, — размеренно ответил Сева, привычным движением убирая одноразку в карман. — Понятно, ну ничё, ща я тут посплю, переоденусь и свалю, — бросил Савелий, уже стягивая через голову брендовый тонкий кашемировый джемпер. Комната была чётко поделена пополам. Половина Севы — это стерильный порядок, граничащий с бедностью: стопка старых учебников, аккуратно застеленная кровать с выцветшим пледом и иконка какого-то святого на полке. Сева приехал из Великого Новгорода, поступил на истфак и вёл себя как типичный тихий бюджетник — не лез в чужие дела, не конфликтовал, но и не пытался понравиться. Он просто существовал в этом пространстве, как обычный студент. Савелий, не стесняясь соседа, быстро скинул джинсы и остался в одних трусах. Он нырнул под пододеяльник и, накрывшись прохладной тканью, вытянулся, блаженно закрыв глаза. Сева молча встал, подошел к окну и прикрыл створку, чтобы шум с улицы не мешал соседу. Затем он вернулся к себе, лег на узкую кровать поверх пледа и надел наушники, отгораживаясь от мира тихой музыкой. Савелий уснул мгновенно. Он спал безмятежно и глубоко, как человек, у которого нет ни одной причины для тревоги. Его лицо разгладилось, дыхание стало ровным, а на губах застыла едва заметная полуулыбка — предвкушение бурной ночи, дорогих коктейлей и внимания девушек на Трехсвятской. Для него этот дневной сон был лишь технической паузой перед настоящей жизнью. Когда солнце окончательно село и комнату заполнили густые синие сумерки, прорезаемые светом уличных фонарей, Савелий резко открыл глаза. Было ровно восемь вечера. Он рывком сел, потянулся всем телом и начал неторопливо облачаться в «вечернее». Парень натянул свежий джемпер глубокого темно-синего цвета, который идеально сидел на его плечах. Подойдя к окну, он приложил ладонь к стеклу, проверяя температуру воздуха. — Не замерзну? — пробормотал он сам себе, оценивая свежесть тверского вечера. Решив, что куртка будет лишней и только испортит образ, он окончательно привел себя в порядок. Перед самым выходом Савелий, уже полностью готовый к триумфу, снова по-хозяйски развалился на своей кровати, проверяя уведомления в телефоне. Пружины под ним жалобно и протяжно скрипнули, нарушая стерильную тишину комнаты. В воздухе завис шлейф парфюма с запахом табака и ванили, вытесняя запах пыли и старых книг. Все было впереди. Все казалось бесконечным. Времени до встречи ещё оставалось много, и он, чувствуя прилив хозяйского настроения, по-хозяйски развалился на своей кровати, пружины которой жалобно скрипнули. — Сев, а ты чё делать будешь? — Савелий обвёл комнату скучающим взглядом, задерживаясь на фигуре соседа. Голос его звучал вальяжно и нагло. — Книжки дрочить? Или так, передёрнешь, пока меня нет? В его тоне не было дружеской шутки — только осознание своего превосходства, желание ткнуть другого в его скучную, серую жизнь. Сева даже не обиделся. Он встал и посмотрел в окно, как будто там происходило что-то гораздо более важное, чем издёвки соседа. — Ничего делать не буду, — спокойно отозвался он. — Хотел пройтись по городу, потом завтра в общаге пива попью. — Пива в общаге? — Савелий усмехнулся, глядя в потолок. — Ну да, предел мечтаний. Ты хоть «Жигулёвское» возьми для аутентичности, чтобы образ дожать. Сева снова достал свою электронную сигарету, глядя на майское небо Твери, которое для него, в отличие от Савелия, не казалось таким уж тесным. — Я «Жигулёвское» не пью, я чешское, — невозмутимо отозвался Сева. Он даже не обернулся, продолжая изучать вид на серые крыши соседних пятиэтажек. Савелий прыснул, поудобнее устраиваясь на подушке. — Чешское? Это которое по акции в алкомаркете? Сев, не смеши мои подковы. Твоё «чешское» в Праге даже для мытья полов не используют. — Нормальное пиво, — Сева наконец отошёл от окна и сел на край своей идеально заправленной кровати. — На стипендию особо не разгуляешься, сам понимаешь. Мне на книжки больше тратить приходится. Савелий лениво перевёл взгляд на стопку пожелтевших томов на столе соседа. — Опять твои пыльные фолианты? Ты ж на истфаке, да? Я всё забываю, в какой именно эпохе ты застрял. — На истфаке, — подтвердил Сева. — У нас сегодня на паре была Древняя Русь. — Древняя Русь, — протянул Савелий с плохо скрываемым сочувствием. — Слушай, Сев, я тебя не осуждаю. Кто-то же должен копаться в навозе истории, пока нормальные люди делают эту самую историю прямо сейчас. Но жить так… это же тоска смертная. Ты вот сидишь тут в этой майке, пьёшь своё пойло, ждёшь воскресенья, чтоб пива попить. Это же не жизнь, это выживание. Савелий окинул взглядом половину Севы: потрёпанные кроссовки, аккуратно сложенные трико, дешёвая одноразка. В его словах не было злобы — скорее искреннее, сытое непонимание того, как можно быть молодым и настолько ограниченным в средствах. — Ты пойми, я не в обиду, — добавил Савелий, глядя, как солнечный зайчик прыгает по облупившейся краске потолка. — Просто смотреть больно. Ты вроде парень неглупый, а перспектив — ноль. Будешь потом в школе какой-нибудь за копейки рассказывать детям про Ивана Грозного. Зато «чешское» сможешь позволить себе уже в стекле, прогресс. Сева лишь плечом передёрнул, не вступая в спор. Он привык, что для Савелия мир делится на тех, кто заказывает столы на Трёхсвятской, и на тех, кто является частью ландшафта. — Каждому своё, Савелий, — тихо произнёс он, — jedem das Seine… — Ну вот и я о чём, mein Freund, — Савелий поднялся с кровати, бросив последний взгляд в зеркало. — Ладно, отдыхай, «историк». Пойду вдохну воздуха свободы, а то у тебя тут даже воздух какой-то малобюджетный. Только форточку не закрывай, а то твоя одноразка окончательно превратит эту комнату в газенваген.