Глава IV. Минея праздничная

Понедельник встретил Тверь колючим, неуютным ветром. Савелий стоял у входа в корпус, зябко втянув голову в плечи. Он курил уже вторую подряд, жадно затягиваясь «Кэмелом», и его взгляд, мутный от недосыпа, был прикован к парковке. Внезапно в арку перед входом въехал глянцевый, чёрный кроссовер. Денис не стал скромничать: вместо «засвеченного» белого внедорожника, который теперь гнил в подмосковном гараже, он выкатил на новой игрушке. Машина мягко затормозила, и Денис, сияющий, в свежей рубашке и с идеальной укладкой кудрявых волос, выпрыгнул из салона. Он походкой победителя направился к Савелию, на ходу доставая золотистую зажигалку. — О, Савелий! Ну ты и видок себе выбрал, — Денис хохотнул, беспардонно рассматривая пластырь и синяки на лице друга. — Марк, конечно, переборщил, но и ты хорош — за языком следить надо. Ладно, проехали. Как тебе аппарат? Батя подогнал, чтоб я не грустил, пока ту в порядок приводят. Денис закурил, выпустив плотную струю дыма, и с явным удовольствием облокотился на капот новой машины. Савелий посмотрел на его холеные, расслабленные пальцы, на этот безупречный металл, и почувствовал, как внутри него начинает закипать какая-то тяжелая, черная горечь. — Красивая, — тихо сказал Савелий, глядя прямо перед собой. — Слушай, Дэн… — М-м? — Денис листал что-то в телефоне, едва удостоив его вниманием. — А как ты спал сегодня? — Савелий повернул голову и посмотрел другу прямо в глаза — без вызова, скорее с каким-то мертвым, исследовательским любопытством. — Ну вот просто… как спится, когда знаешь, что человека сбил? Когда знаешь, что он там сейчас на растяжках лежит, а ты на «обновке» по городу катаешь? Не снится ничего? Денис замер. Огонек сигареты дрогнул. Он медленно опустил телефон, и на мгновение за его маской беззаботного мажора промелькнуло что-то злое и затравленное. — Ты чё, Савелий, бессмертный? — голос Дениса стал тихим и противным. — Опять за старое? Я же сказал: там всё чисто. — Да я не про «там», — Савелий сделал последнюю затяжку и бросил окурок прямо под колесо новой машины. — Я про тебя. Ты когда глаза закрываешь, ты этот удар слышишь? Или музыка в голове всё заглушает? Денис стоял, вызывающе прислонившись к новому капоту, и в его взгляде читалось полное отсутствие раскаяния. Савелий смотрел на него и вспоминал тот кошмарный звук удара, который до сих пор стоял у него в ушах. — А ты не забыл, Дэн? — Савелий шагнул ближе, игнорируя угрожающую позу друга. — Ты не забыл, как я тебе орал: «Денис! Останови машину, надо вернуться!»? Я же стучал, просил тебя... А ты? Ты просто пёр вперёд, как танк. Тебе было плевать, что там на асфальте кто-то остался. Денис скривился, словно от зубной боли, и нервно стряхнул пепел. — Орал он... — передразнил он, но в голосе проскользнула неуверенность. — Все мы задним умом крепки, Савелий. Машина летела, я был в шоке, адреналин... Что бы мы там сделали? Постояли бы рядом, пока менты нас принимают? Ты сам-то этого хотел? — Я хотел, чтобы мы не были трусами! — голос Савелия сорвался. — Я в клубе до этого... я там с девчонкой был, я жизнь чувствовал. А потом ты нажал на газ, и всё. Я кричал тебе, Дэн. Я просил вернуться. Ты меня не слышал. Ты и сейчас меня не слышишь. Денис резко выпрямился, и в его глазах вспыхнула холодная ярость. — Слышал я тебя, слышал! — прошипел он. — Но я решение принял. И это решение спасло твою шкуру в том числе. Так что не надо сейчас строить из себя праведника, который «пытался спасти мир». Ты сидел в салоне? Сидел. Ты уехал со мной? Уехал. Всё, точка. Твои выкрики к делу не пришьёшь. Денис посмотрел на Савелия свысока. — Хочешь мучиться — мучайся. Но не смей вешать это на меня одного. Ты был там. И ты промолчал потом. Так что мы оба — в одной лодке. Только я гребу, а ты её раскачиваешь. Он резко отбросил окурок. Его ладонь, которой он только что поправлял воротник, заметно дрогнула. Это было то мгновение, когда маска «хозяина жизни» дала глубокую трещину, и наружу полез едкий, ядовитый страх, который он привык глушить алкоголем и громкой музыкой. — Ты чё, Савелий, в проповедники записался? — Денис шагнул к нему, его голос сорвался на высокий, неприятный регистр. — Ты на себя посмотри! Ты же жалкий. Ходишь тут, воняешь своей совестью. Думаешь, ты чище меня? Да ты трус! Обычный, облезлый трус. Ты — балласт. Пустое место. Если бы не мы с Марком, ты бы в этой общаге гнил до конца дней, приехал он тут с Владимира, богатей, батя которого щебёнку пиздит. Савелий медленно выдохнул дым прямо в лицо Денису. В его взгляде, заплывшем от синяков, не было злости — только бесконечная, выжженная пустота. — А ты — убийца, Дэн, — отрезал Савелий. Денис проматерился и ушёл. Савелий остался один. Он достал последнюю сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой и затянулся так жадно, что табак затрещал. Майское утро в Твери наконец входило в свои права. Май уже стоял на пороге: воздух стал сладким, густым от запаха зелени и влажной земли. Это пробуждение природы казалось Савелию издевательством — мир вокруг расцветал, а он сам внутри превращался в прах. Докурив до самого фильтра, он отбросил окурок и вошел в массивные двери университета. Внутри царил привычный студенческий хаос перед первой парой. Коридоры гудели, как растревоженный улей: кто-то дописывал конспект на подоконнике, кто-то со смехом обсуждал прошедшие выходные, мимо пробежали девчонки-первокурсницы, распространяя шлейф цветочных духов. Савелий шел сквозь эту толпу как привидение. Его плечо задевали, ему что-то кричали, но он не реагировал. Ноги сами, будто по старой памяти, вели его не в сторону родного ИнЭУ, а вглубь старого крыла, где была территория исторического факультета. Здесь всё было иначе. Стены были увешаны картами великих сражений и портретами историков. На досках объявлений висели списки тем для курсовых: «Битва на Каталаунских полях», «Смутное время», «Реформы Петра I». Савелий остановился перед одной из аудиторий. Отсюда доносился приглушенный голос преподавателя и шелест переворачиваемых страниц. Он вдруг остро почувствовал: это был мир Севы. Мир парня из Господина Великого Новгорода, который верил в логику веков и справедливость истории. Савелий стоял посреди коридора истфака, чувствуя себя чужаком, варваром, который ворвался в храм и разбил самое ценное. Здесь, в этих пыльных коридорах, вина за сбитого соседа стала не просто личной драмой — она стала преступлением против самой жизни, которую эти люди здесь изучали и берегли. Коридоры истфака в этот утренний час казались бесконечными анфиладами старого замка. Сводчатые потолки и портреты великих князей давили на Савелия, сужая пространство до размеров душной клетки. Он шел, едва касаясь пальцами холодной побелки стен, как вдруг тишину академического покоя разрезал звук. Это не был голос студента или скрип двери. Это был рокот. Низкий, утробный, вибрирующий где-то в районе солнечного сплетения. Савелий замер. Ему почудилось, что пол под ногами вздрогнул, как от тяжелых шин. Он обернулся. Пусто. Только пыль танцует в лучах майского солнца. Но мозг, отравленный виной и бессонницей, уже дорисовал реальность. Гул нарастал. Савелий сорвался на бег. Он несся мимо аудиторий, мимо замерших в удивлении студентов, а в ушах гремело: это не просто машина, это воплощенный рок. Огромный, белый внедорожник с пустыми глазницами фар теперь будто несся по паркету истфака, не оставляя следов, но круша саму его душу. — Нет... нет! — выдохнул Савелий. Нога соскользнула на натертом дереве, и он с размаху рухнул на колени. Боль вспыхнула с новой силой, но он не почувствовал её — за спиной он уже «слышал» визг тормозов и тяжелое дыхание раскаленного металла. Он вскочил, в глазах потемнело, он снова бросился вперед, задевая плечом массивный стенд с князем Михаилом Тверским. Стенд с грохотом накренился. Савелий упал во второй раз, теперь уже плашмя, больно ударившись подбородком. Пальцы судорожно скребли линолеум, пытаясь зацепиться за реальность. Ему казалось, что бампер машины уже навис над его затылком, что радиаторная решетка, похожая на оскал гигантского зверя, вот-вот сомкнется на его шее. В его воспаленном сознании Денис на своем кроссовере превратился в кумира на бронзовом коне, который преследует маленького, ничтожного человека за то, что тот осмелился коснуться великого и страшного секрета. — Помогите... — хрипнул он, но голос утонул в воображаемом реве мотора. Он снова поднялся, шатаясь, как маятник. Его взгляд упал на дверь кафедры археологии. «Сева...» — пронеслось в голове. Ему казалось, что он бежит не от машины, а от сломанных ног соседа, которые теперь гигантскими колоннами преследуют его в этом лихорадочном бреду. Савелий ввалился в конец коридора, где стояло огромное венецианское окно. Он прижался к стеклу лбом, чувствуя его спасительную прохладу. Гул начал стихать. Постепенно, слой за слоем, призрачный внедорожник растворялся в воздухе, оставляя после себя лишь запах пыли и звон в ушах. Савелий сполз по стене вниз, обхватив голову руками. Студенты-историки, столпившиеся поодаль, смотрели на него с ужасом и жалостью. Он сидел на полу престижного вуза, в дорогом, но теперь грязном джемпере, и рыдал навзрыд — не от боли в теле, а от того, что «тяжело-звонкое скаканье» совести теперь будет преследовать его. Даже если он убежит на край света, Всадник на черном внедорожнике всегда будет за его спиной. *** Савелий зашел в аудиторию за минуту до звонка. Он выглядел как человек, только что вышедший из эпицентра катастрофы: бледный, с растрепанными волосами и диким взглядом. Денис и Марк уже сидели на своем привычном месте в центре, вальяжно раскинув руки на спинках стульев. Савелий, не глядя в их сторону, прошел в самый конец и сел на галерке, у окна, отгородившись от них рядами чужих спин. Это была пара по «Политическому анализу и прогнозированию». Преподаватель, сухой старик в роговых очках, монотонно диктовал тему: «Методы оценки рисков в кризисных ситуациях». Савелий открыл тетрадь. Его рука, всё еще мелко дрожащая, вывела дату. Он честно пытался сосредоточиться. Он записывал: «Идентефекация угроз... Оценка вироятности наступления негативного сценария...» Но буквы на бумаге начали плыть. Слово «угроза» внезапно превратилось в черное пятно. Савелия резко, как подсечкой, отбросило назад. В нос ударил запах дорогого кожаного салона и холодного ночного воздуха. Он снова сидел на пассажирском сиденье. Вспышка красного света светофора на Тверском. Грохот басов, от которых вибрировали стекла. И этот страшный, глухой «бум» — звук, с которым человеческое тело встречается с металлом. Он снова видел в машине темный силуэт на асфальте. — Преображенский, вы записываете? — голос преподавателя прорезал бред. Савелий вздрогнул. Под его ручкой на листе зияла дыра — он так сильно давил на бумагу, что прорвал её. Весь конспект был исчеркан какими-то ломаными линиями, похожими на трещины. Он посмотрел на свои пальцы — они были белыми. Оставшееся время он просто сидел, глядя в окно на майское небо. Прогнозирование рисков... Какая ирония. Главный риск в его жизни уже реализовался, и никакой политический анализ не мог подсказать ему, как выйти из этого «кризиса» живым внутри. Когда прозвенел звонок, Савелий первым выскочил из аудитории. Он не мог находиться в замкнутом пространстве. Он нашел пустой подоконник в конце коридора, запрыгнул на него и уставился в одну точку, пытаясь унять колотящееся сердце. Тихий, уверенный шаг. Дорогой парфюм, который теперь ассоциировался у Савелия только с болью. Марк подошел и встал рядом, глядя не на Савелия, а в окно, засунув руки в карманы брюк. — Зря ты отсел, — негромко произнес Марк. Его голос был спокойным, почти дружелюбным, но от этой интонации у Савелия по спине прошел холод. — Со стороны выглядит подозрительно. Мы же друзья. Забыл? Марк медленно повернул голову к нему. На его лице не было и следа вчерашней ярости — только холодная, расчетливая маска. — Ты сегодня на истфаке устроил шоу, мне птички напели. Бегал, падал... Совсем нервишки сдали? Послушай, — Марк наклонился чуть ближе, — ты сейчас — самое слабое звено. А слабые звенья либо укрепляют, либо... сам понимаешь. Не доводи до греха, политолог. Соберись. Мы всё решили. Не просри жизнь из-за соседа, который просто оказался не в то время не в том месте. Марк стоял неподвижно, его фигура в лучах весеннего солнца казалась вылитой из темной бронзы. Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Савелий бледнеет от каждого его слова. — Слушай внимательно, ты, — Марк заговорил еще тише, почти на грани шепота. — У отца Дениса, полковника Виноградова, связи в управлении МВД не просто для вида. Он там начальник одного из ключевых отделов, серьезный человек. Так вот, мне передали: расследование по «глухарю» на Тверском неожиданно дернулось. Какие-то камеры на периферии всё-таки зацепили траекторию, и теперь они отрабатывают всех, кто связан с Севой. Марк вплотную приблизился к подоконнику, так что Савелий почувствовал холод его пиджака. — Через пару дней к тебе придут. Как к соседу по комнате. Допрос в качестве свидетеля — формальность, но для тебя это проверка на вшивость. Виноградов-старший уже прикрыл основные хвосты, но если ты ляпнешь лишнего, вся конструкция рухнет. — И... что мне делать? — Савелий почувствовал, как во рту пересохло. — Что говорить? — Скажешь ровно то, что сказал, — отрезал Марк. — В ту ночь ты был на пасхальной службе в соборе. Один. Душа требовала очищения, всё в таком духе — тебе поверят, ты выглядишь как мученик. Вернулся в общаге поздно, Севу видел только накануне вечером, когда он уходил гулять. Никаких машин, никаких звонков от Дениса. Ты спал. Марк внезапно схватил Савелия за плечо. Пальцы впились в мышцы с неожиданной, костоломной силой. Лицо Марка исказилось, в глазах промелькнуло что-то первобытное, жестокое. — А теперь послушай меня, «политолог». Если ты решишь поиграть в правдоруба, если у тебя хоть один мускул дрогнет перед следователем... — Марк надавил еще сильнее, заставляя Савелия поморщиться. — Ты не просто сядешь. Виноградов сделает так, что ты до зоны не доедешь. Или доедешь в таком состоянии, что позавидуешь Севе. Понял меня? Савелий смотрел в его холодные глаза и понимал: перед ним не однокурсник. Перед ним стоит сама государственная машина в миниатюре — безжалостная, сытая и готовая раздавить любого, кто встанет на пути её благополучия. — Я понял, — выдохнул Савелий. — Вот и молодец, — Марк резко отпустил его плечо и похлопал по нему, стряхивая невидимые пылинки. — Иди, умойся. На тебе лица нет. И помни: в этой истории либо мы все на свободе, либо тебя одного сотрут в порошок. Выбор за тобой. Марк развернулся и ушел, насвистывая какой-то легкий мотивчик. Савелий остался сидеть на подоконнике. Май за окном продолжал цвести, но для Савелия мир окончательно сузился до размеров допросной комнаты, где его ждал решающий выбор: остаться человеком в кандалах или стать мразью на свободе. *** Вечер в общежитии окончательно сгустился, превращая углы комнаты в глубокие черные ниши. Савелий сидел на кровати, не зажигая света, и тишина в ушах звенела, как натянутая струна. Когда в дверь ударили — резко, по-хозяйски — он вздрогнул так, что зубы клацнули друг об друга. Он подошел к двери, чувствуя, как немеют пальцы. На пороге стояла целая делегация. Первым в глаза бросился Абрикосов, замдекана истфака — невысокий, суетливый, с вечно испуганным взглядом за толстыми линзами очков. Рядом с ним, заполнив собой всё пространство дверного проема, высилась Марина Сергеевна, замдекана Савелия из ИнЭУ. Это была статная, жесткая женщина с безупречной укладкой «волосок к волоску», чей голос на лекциях пробивал даже задние ряды. За их спинами тенью стоял тот самый капитан полиции — в той же потертой кожанке, с лицом цвета несвежего асфальта. — Можно? — Сергеева не спрашивала, она ставила перед фактом, проходя в комнату первой. — Савелий, мы вот... по поводу вашего соседа, — подал голос Абрикосов, семеня следом. Он выглядел так, будто сам готов был расплакаться. — Следствие, понимаете... тяжелая ситуация. Полицейский зашел последним и плотно прикрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Савелий Викторович, добрый вечер, — капитан окинул комнату взглядом, который сразу зацепился за пластырь на лице Савелия. — Гляжу, выходные у вас прошли активно. Синяки новые? — Мы пришли поддержать дисциплину, — отчеканила Сергеева, скрестив руки на груди. — Наш студент должен понимать всю ответственность. Полицейский кивнул, но взгляд его оставался холодным и скучающим. — Спасибо, Марина Сергеевна. Александр Борисович, — он кивнул Абрикосову. — Дальше я сам. Выйдите, пожалуйста, в коридор. Процессуальные тонкости: свидетель должен отвечать без присутствия руководства вуза, чтобы избежать... — он сделал паузу, — ...излишнего давления. Сергеева недовольно поджала губы, явно не привыкшая, чтобы ее выставляли за дверь, но спорить не стала. Абрикосов, казалось, даже обрадовался возможности сбежать из этой гнетущей атмосферы. Когда дверь за ними закрылась, в комнате воцарилась тяжелая, липкая тишина. Капитан медленно снял фуражку и положил её на стол — прямо поверх тетради Савелия по политическому анализу. — Ну что, политолог, — полицейский сел на стул Севы и вытянул ноги. — Значит, так. Давай без протокола пока. Тишина в комнате стала осязаемой, давящей. Слышно было только, как в коридоре приглушенно переговариваются Абрикосов и Сергеева. — Итак, Савелий Викторович Преображенский, — капитан щелкнул ручкой. — Начнем с простого. Когда вы в последний раз видели Всеволода Березина? — В субботу вечером, — голос Савелия прозвучал глухо, он старался смотреть в стену, мимо глаз полицейского. — Выглядел... ну, как обычно. Тихий, спокойный. Полицейский прищурился, делая пометку. — А странностей за ним не замечали? Понимаете, у нас тут версия возникла... Может, это попытка самоубийства? Прыгнул под колеса специально? Депрессия, долги, несчастная любовь? Истфак — дело такое, головы у них хрупкие. Савелий почувствовал, как внутри всё перевернулось. Свалить всё на Севу, сделать его виноватым в собственном увечье — это был бы самый простой выход для Дениса и Марка. Самый гнусный выход. — Нет, — отрезал Савелий слишком резко. — Он не такой. Он жизнь любил. — Понятно. Значит, несчастный случай, — капитан равнодушно перелистнул страницу. — Теперь о вас. Где вы находились в ночь на воскресенье, с одиннадцати до четырех утра? Вот он, момент. В голове вспыхнуло лицо Марка и его ледяной голос: «Говори, что был на службе». Савелий сжал кулаки под столом так, что ногти вонзились в кожу. — Я был в соборе. На пасхальной службе, — слова давались с трудом, словно он выплевывал камни. — Стоял до конца, до рассвета. Вернулся в общагу утром, Севы уже не было. Думал, он у кого-то из ребят остался. Полицейский долго смотрел на него, не мигая. Савелий выдержал взгляд, хотя внутри него в этот момент рушился последний бастион самоуважения. Он официально стал лжецом. — В соборе, значит... — протянул капитан. — Богоугодное дело. Ладно. Я запишу. Но учти, парень: когда мы тебя вызовем официально на протокол в управление, там за дачу ложных показаний ответственность уголовная. Статья 307. Срок реальный, не учебный. Подумай об этом на досуге, если вдруг что-то «вспомнишь». У Савелия похолодели затылок и спина. Страх ледяной змеей скользнул под ребра, но он только кивнул, не меняя выражения лица. — Если не возражаете, я осмотрю вещи соседа, — полицейский поднялся, не дожидаясь ответа. — Пожалуйста... Смотрите, — Савелий отступил к окну. — Я никогда в его вещах не копался. Капитан начал методично обходить половину комнаты Севы. Он открыл тумбочку, поворошил стопки тетрадей. На свет извлекли тяжелые тома по истории Древнего Рима, распечатки источников, какие-то конспекты, исписанные мелким почерком. В шкафу — пара свитеров, чистые футболки, аккуратно сложенные джинсы. Ничего подозрительного. Ни записок, ни запрещенных веществ. Только жизнь обычного студента, оборванная на взлете тяжелым бампером. Полицейский брезгливо закрыл шкаф и поправил фуражку. — Пусто. Типичный студентик. Он подошел к двери, открыл её и кивнул заждавшимся замдеканам. — Всё, закончили. Савелий Викторович, — капитан обернулся на пороге, — уберись тут. Развел бардак. Сосед вернется — не обрадуется. Дверь закрылась. Шаги троих людей начали стихать в конце коридора. Савелий остался стоять посреди комнаты, глядя на разворошенную тумбочку Севы. В воздухе еще пахло табаком полицейского и духами Сергеевой. Он был на свободе. Он выполнил приказ Марка. Но почему-то именно сейчас ему показалось, что стены комнаты начали медленно сжиматься, превращаясь в камеру, из которой нет выхода. Дверь захлопнулась, и Савелий остался один в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Он стоял посреди комнаты, глядя на разворошенные вещи Севы, и вдруг его пробила дрожь — крупная, неконтролируемая. Его начало трясти, как в лихорадке. — Убраться... надо убраться... — забормотал он, бросаясь к тумбочке соседа. Он действовал судорожно, почти остервенело. Сгребал учебники по истории, запихивал тетради обратно в ящики, разглаживал смятые полицейским футболки. Ему казалось, что если он вернет каждую вещь на её законное место, если восстановит прежний порядок, то само время повернется вспять. Савелий рванул на себя дверцу маленького общежитского холодильника. На полке, рядом с его заветренным сыром, стояла та самая пасха и тарелка с крашеными яйцами. Прошло больше недели. Творог пожелтел и взялся сухой коркой, от яиц потянуло тяжелым, затхлым запахом. Савелий схватил тарелку. Его замутило, но он не отвернулся. Он достал полиэтиленовый пакет, накрыл им посуду и начал завязывать узлы — один, второй, третий. Руки тряслись так, что пальцы не слушались. «Надо выкинуть. Это отрава. Это гниль», — билась в голове здравая мысль. Но стоило ему подойти к мусорному ведру, как реальность перед глазами поплыла, подменяясь бредом, рожденным чувством вины и недосыпом. Ему вдруг отчетливо представилось, что сейчас за дверью раздастся не рокот внедорожника, а знакомый, негромкий скрежет ключа в замке. Дверь откроется, вошел Сева — живой, здоровый, с рюкзаком за плечами. Он устало улыбнется, бросит куртку на стул и скажет: «Ну что, заждался? Давай разговляться, а то в этой четвертой больнице кормили черт-те чем». Савелий замер с пакетом в руках. В его воспаленном мозгу картинка стала пугающе яркой. Он «увидел», как Сева садится за стол, развязывает этот самый пакет, и — о чудо! — пасха снова становится белоснежной, пахнущей ванилью и изюмом, а скорлупа яиц сияет глянцем, будто их только что вынули из луковой шелухи. — Он придет... — прошептал Савелий, прижимая пакет к груди, как что-то драгоценное. — Он придет, и всё станет свежим. Всё исправится. Господи, оно не может просто так сгнить... Он бережно поставил пакет обратно в холодильник, в самый дальний угол. Он не мог это выкинуть, потому что выкинуть эту пасху означало признать, что Сева никогда не вернется в эту комнату прежним. Что тот тихий историк с истфака умер там, на Тверском проспекте, а в больнице лежит лишь его изломанная тень. Савелий закрыл холодильник и прислонился к нему лбом. Холодный пластик остужал кожу, но внутри него продолжал бушевать пожар. Он стоял в темной, убранной комнате, пахнущей хлоркой и гнилью, и ждал шагов в коридоре, которые никогда не прозвучат. За окном цвел май, а в комнате время застыло на испорченной пасхе. Савелий отлепился от холодильника и еще несколько минут стоял неподвижно, «втыкая» в одну точку на обшарпанной стене. В голове было пусто и звонко, как в пустой консервной банке. Единственное, что он чувствовал — это невыносимый, зудящий холод где-то под ребрами, который не могли унять ни майское солнце, ни теплая куртка. — Я не могу... — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Я больше, сука, не могу. Он сорвался с места. Схватил куртку, едва попав в рукава, и выскочил из комнаты, даже не заперев дверь. Ему было плевать, если кто-то зайдет и увидит его позор, его неубранную кровать или пакет с гнилой пасхой. Ноги сами принесли его в ближайший алкомаркет на углу, светящийся ядовито-красной вывеской. Савелий вошел внутрь, щурясь от резкого света ламп. Продавщица, привыкшая к разным лицам, даже не подняла глаз, когда он поставил на ленту две бутылки самой дешевой водки. Ему было все равно на бренд, на «холеность», на вкус. Ему нужен был анестетик. Вернувшись в общагу, он проскользнул мимо вахтерши тенью. В комнате он даже не зажег свет — хватило тусклого отблеска уличного фонаря. Раздался резкий хруст сворачиваемой пробки. Звук, который в этой тишине прозвучал как выстрел. Савелий сел прямо на пол, прислонившись спиной к кровати Севы, и сделал первый глоток прямо из горла. Обжигающая жидкость хлынула внутрь, заставляя внутренности сжаться, а глаза — заслезиться. Он пил жадно, короткими, рваными глотками. Вторая бутылка стояла рядом, как запасной патрон. С каждым глотком мир становился чуть менее острым, чуть более размытым. Гул воображаемого внедорожника в ушах начал сменяться глухой, ватной тишиной. Савелий смотрел на темный силуэт шкафа Севы и чувствовал, как водка медленно убивает в нем человека, который еще способен чувствовать боль. Ему хотелось одного — допиться до такого состояния, чтобы допрос, лицо Марка и сломанные ноги соседа растворились в этой серой, спиртовой мгле. Чтобы не было ни совести, ни правды, ни срока — только бесконечная, тупая пустота. Вторая бутылка пошла тяжелее. Организм, измученный стрессом и отсутствием нормальной еды, взбунтовался. После очередного затяжного глотка Савелий почувствовал, как к горлу подкатывает горячая, кислая волна. Он едва успел вскочить. Он вылетел в коридор, прижимая ладонь ко рту. Гулкое эхо его шагов разлеталось по этажу, перемешиваясь с шумом воды в трубах. Савелий ворвался в общий туалет, едва не сорвав дверь с петель, и рухнул на колени перед холодным фаянсом. Его рвало долго, мучительно, до желчи и судорог в желудке. Он сидел на грязном полу, прижавшись лбом к кафелю, тяжело дыша. Водка не принесла забвения — она принесла только физическую немощь. Через десять минут всё повторилось. А потом еще раз. Коридор общаги казался ему бесконечным тоннелем, по которому он ползал туда-сюда, окончательно потеряв человеческий облик. В какой-то момент он перестал понимать, где реальность, а где его бред. Кое-как добравшись до комнаты, он рухнул на кровать прямо в одежде и обуви. Сон накрыл его мгновенно — тяжелый, липкий, без сновидений, похожий на глубокий обморок. Проснулся Савелий от того, что в лицо бил нещадный, яркий солнечный свет. Голова раскалывалась, во рту был привкус жженой резины и спирта. Он с трудом разлепил веки и сфокусировал взгляд на настенных часах. 11:45. Вторая пара уже заканчивалась. Савелий сел на кровати, и мир тут же поплыл перед глазами. Он опоздал. Впервые за всё время учебы он просто проспал всё на свете, утопив свой страх в дешевом пойле. На телефоне светилось несколько пропущенных от старосты Насти и одно сообщение от Дениса: «Ты где? Марк нервничает». Савелий закрыл лицо руками. Комната плыла. За окном весело щебетали птицы, а в холодильнике всё так же лежала завязанная в пакет мертвая пасха. Он понял, что теперь он не просто свидетель или соучастник. Он превращается в то самое «слабое звено», которое Марк обещал стереть в порошок.