Глава III. Антипасха

Прошла неделя, но для Савелия она слилась в один бесконечный, серый и липкий день. Светлая седмица, которая для всех вокруг была временем радости, для него стала персональным адом. О Севе по-прежнему не было новостей — в деканате истфака Савеию лишь коротко отвечали, что «состояние стабильно тяжёлое», а баба Рая на вахте каждый раз провожала Савелия сочувственным взглядом, от которого ему хотелось закричать. В среду он всё же заставил себя прийти в университет. Аудитория политологов гудела, как ни в чём не бывало. Савелий сел на заднюю парту, чувствуя, как мелко дрожат пальцы, сжимающие ручку. Когда Марк и Денис вальяжно зашли в класс, он дождался момента, когда преподаватель отвернулся к доске, и наклонился к ним. — Пацаны, я больше не могу, — прошептал Савелий, и его голос дрогнул. — Я неделю не сплю. Мне кажется, каждый мент на улице на меня смотрит. Сева там... он же может не выкарабкаться. Мы должны хотя бы узнать, что с ним. Марк Могутов медленно повернул голову. Его голубые глаза были холодными и жёсткими, как лёд на Волге в январе. Он сократил дистанцию, обдав Савелия запахом дорогого парфюма и ледяной уверенности. — Заткнись, — процедил Марк так тихо, что услышать его мог только Савелий. — Послушай меня внимательно. Мы. Ничего. Не. Делали. Понял? Не доказано. А пока не доказано, не ебёт, что сказано. Твоего соседа сбил какой-то анонимный урод на угнанной тачке. Всё. Больше версий нет. — Но мы же знаем... — начал было Савелий, но Денис перебил его, лениво потягиваясь. Денис выглядел абсолютно расслабленным, только чуть более помятым, чем обычно. — Ой, Савелий, хорош разводить сопли, — Денис усмехнулся, потирая кудрявый затылок. — Ты так себя до дурки доведёшь. Батя сказал — в базе чисто, дело «глухарь». Расслабь булки. Погнали сегодня лучше бахнем в баре? Тот же крафт, веранда, девчонки. Надо стресс снять, а то ты реально на привидение стал похож. Савелий посмотрел на них — на уверенного Марка и весёлого Дениса. Ему стало страшно от того, насколько легко они вычеркнули ту ночь из своей реальности. — Ну так что, едем? — Денис подмигнул ему. — Хватит дрожать, политолог. Жизнь продолжается. Савелий опустил взгляд на исцарапанную парту. Чувство вины боролось в нём с животным желанием спрятаться за спины друзей, за их деньги и связи. Ему было тошно от самого себя, но оставаться один на один со своими мыслями в пустой комнате общежития было ещё страшнее. — Ладно, — нехотя выдохнул он. — Поехали. Он согласился, но внутри него что-то окончательно надломилось. Он понимал, что сколько бы медовухи они ни выпили сегодня на Трёхсвятской, вкус крови и дешёвого больничного антисептика уже никуда не исчезнет. *** Савелий шёл по коридору университета, стараясь слиться со стенами, когда его окликнул Богдан. Вид у того был запыхавшийся, глаза за линзами очков блестели. — Савелий! Погоди! — Богдан Мельниченко притормозил рядом, тяжело дыша. — Новость есть. Севу сёння из реанимации в обычную палату перевели. В травматологию. В груди у Савелия что-то болезненно ухнуло, а потом на мгновение отпустило. Жив. Значит, не убили. — Да? — выдохнул он, чувствуя, как немеют губы. — Да. Медсестра постовая позвонила Абрикосову, ну а тот нам передал, — Богдан вытер лоб рукой. — Но он пока ещё в очень тяжёлом состоянии. Слабый совсем, говорят. Савелий прислонился плечом к косяку двери, чтобы не выдать дрожь в коленях. Ему нужно было знать. Нужно было до конца осознать масштаб того, что они натворили той ночью под весёлый гогот Дениса. — А... что с ним? — голос Савелия звучал глухо, будто из бочки. — Что у него там конкретно? Сломано или что? Богдан мгновенно погрустнел, его лицо осунулось. Он опустил взгляд на свои ботинки. — Ноги он сломал. Обе, — тихо произнёс он. — Сложные переломы, собирали там по частям. Врачи еле откачали... Я, правда, по медицине не всё понял, там шо-то сложно, но крови он потерял море. Вроде сотряс ещё тяжёлый. В общем, приложило его знатно. Урод какой-то на скорости вылетел... Богдан замолчал на секунду, а потом добавил совсем тихо, и от этих слов Савелия обдало могильным холодом: — Сказали, шо коли б бабки какие-то на службу не шли мимо, не заметили аварию, то он бы помер прямо там, на асфальте. Кровищей бы истёк за полчаса. Пустая дорога, ночь... повезло, шо Паска была. Савелий молчал. Он вспомнил ту самую процессию в белых одеждах, которую видел через ограду. «Христос воскресе», — пел тогда священник. Оказывается, те люди со свечами в руках не просто шли крестным ходом — они спасали Севу, пока Савелий курил на остановке, боясь обернуться. — Да... повезло, — выдавил Савелий, чувствуя, как внутри него всё сворачивается в тугой, раскалённый узел вины. — Очень повезло. — Мы с ребятами с общаги думаем в воскресенье к нему пробиться, — продолжал Богдан, не замечая состояния собеседника. — Апельсинов купить, книжки принести. Завтра то праздник, 9 мая, много, кто с области разъедутся. А в воксресенье само то. Ты с нами? Савелий посмотрел на него затуманенным взглядом. Перед глазами стоял Марк с его «не доказано». — Я... я посмотрю по обстоятельствам, — быстро пробормотал Савелий и, не дожидаясь ответа, почти бегом направился к выходу из университета. Ему нужно было на воздух. Срочно. Потому что стены вуза начали давить на него так же сильно, как осознание того, что «батя Дениса» может подтереть камеры, но он не может стереть из памяти Савелия те обе сломанные ноги, которые когда-то носили тихого новгородского парня по Твери. *** Вечер среды накануне Дня Победы на веранде бара был пропитан тяжёлым, липким дурманом. Трёхсвятская шумела где-то на периферии, но за их столом воцарилась атмосфера злой, хмельной обречённости. На этот раз медовуха казалась Савелию детским соком. Перед ним стояла запотевшая бутылка водки и пустая стопка. Он пил её как воду — залпом, не морщась и принципиально не запивая, словно пытался этим чистым спиртом выжечь внутри себя всё, что накопилось за неделю. Денис, напротив, картинно потягивал дорогое сухое вино, катая рубиновую жидкость в бокале. Хмель сделал его не просто весёлым, а развязным до тошноты. — Хорошо пошла, — Денис блаженно зажмурился, игнорируя бледность соседа. — Жизнь-то налаживается, пацаны. Батя сказал, машину уже в сервис в Подмосковье отогнали, перекрасят, бампер заменят — будет как новая. Никаких следов. Марк молча кивнул, транслируя холодное спокойствие. — Ну что, — Денис допил вино и с грохотом поставил бокал. Глаза его блестели пьяным азартом. — Время детское, душа требует продолжения. Поехали в клуб? По девке возьмём, отожжём как в прошлый раз. Савелий, ты чего скис? Вон, там уже всякие тебя заждались. Савелий медленно поднял голову. Водка не дала ему облегчения — она лишь обострила боль, превратив её в ярость. Перед глазами стоял Мельниченко со словами о сломанных ногах и Сева, который сейчас, в этот самый момент, лежит на каталке в вонючей палате четвёртой городской. — Сука... — хрипло выговорил Савелий. — Ты человека сбил, Дэн. Денис на мгновение замер, его улыбка превратилась в кривую гримасу. — Савелий, ты чё начал? Мы же договорились... — Ты человека в фарш превратил! — Савелий внезапно сорвался, ударив кулаком по столу так, что водка плеснула из стакана. — Он там лежит под капельницей, у него ноги в щепки! А ты про «девок» мне тут втираешь? Ты ёбаный убийца, Денис! Просто тебе повезло, что он не сдох! Марк среагировал мгновенно. Он резко перегнулся через стол, схватил Савелия за воротник джемпера и с силой вжал его в спинку кресла. Его лицо было в паре сантиметров от лица Савелия, глаза светились неподдельной угрозой. — Закрой свой рот, Савелий, — прошипел Марк, и в его голосе не было ни капли пьяного бреда, только сталь. — Послушай меня, политолог недоделанный. Мы в той машине были втроём. И если Дэн пойдёт под суд, ты не свидетелем пойдёшь. Ты пойдёшь как соучастник. Савелий попытался дернуться, но хватка Марка была железной. — Ты тоже сейчас пойдёшь по этапу, если не заткнёшься, — Марк ещё сильнее сжал воротник. — Думаешь, ты чистенький, потому что не за рулём был? Ты сидел рядом. Ты не остановил. Ты убежал вместе с нами. Ты уже замазан по самые уши, Савелий. Так что выпей свою водку и сиди тихо, пока я тебе зубы не пересчитал прямо здесь. Марк оттолкнул его. Савелий рухнул обратно в кресло, тяжело дыша. Его тошнило — от водки, от Марка, но больше всего — от осознания того, что тот прав. Он больше не был «хорошим мальчиком». Он был частью этой стаи, и их общая тайна душила его крепче любого воротника. Денис, быстро придя в себя, снова расплылся в улыбке, хотя руки у него слегка подрагивали. — Во-во... Марк дело говорит. Мы одна команда, Савелий. Пей давай. За здоровье твоего соседа выпьем, чтоб он там быстрее на поправку пошёл. Нам же лучше будет. Савелий посмотрел на полный стакан. Прозрачная жидкость казалась ему ядом, но он снова поднял его и выпил до дна, чувствуя, как внутри окончательно умирает всё человеческое. *** Ночная Тверь кружилась перед глазами Савелия рваными вспышками неона и теней. Водка, упавшая в пустой желудок, окончательно выбила почву из-под ног. Он шёл из бара на Трёхсвятской, пошатываясь, едва переставляя тяжёлые, налитые свинцом ноги. Денис и Марк шли по бокам, как конвоиры, их холёные силуэты в свете редких фонарей казались Савелию какими-то карикатурными, неживыми. Савелий, в доску пьяный, не понимал, куда идёт, пока они свернули в один из тёмных переулков, ведущих к набережной. Денис, вдохнув прохладный воздух, расправил плечи. — А знаете, как хорошо сейчас ещё... — начал он мечтательно. — Человека сбить? — перебил его Савелий. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Денис резко остановился и всплеснул руками: — Ты опять?! — Да, Савелий, ты опять? — Марк обернулся. — Не опять, а снова! — выкрикнул Савелий, едва удерживая равновесие. Он ткнул пальцем в сторону Марка, потом в Дениса. — Я сейчас смотрю на ваши рожи и думаю... а вы люди вообще или нет? А? У вас там сердце стучит или счётчик из банка? Марк сузил глаза, в них вспыхнул опасный огонёк. — А ты? Ты сам-то — людь? — Хуюдь! — Савелий сорвался на крик, и эхо заметалось между кирпичными стенами домов. — Я мразь последняя! Пока там мой сосед, блять, из Новгорода, с истфака... — он яростно выставил палец вверх, — ...сдыхал на асфальте, что я делал? Правильно! Я перед этим девку трахнул в туалете, а потом струсил и пошёл в общагу спать! Потому что я чмо последнее, блять, в этом мире! Марк медленно подошёл вплотную, обдав Савелия холодом. — Вот я сейчас тебя вот так прямо в ментовку и отведу, — тихо, с расстановкой произнёс он. — И скажу: так и так, пришёл, покаялся, признался. Ты на зону хочешь, Савелий? К параше хочешь из-за своей «совести»? Савелий смотрел на него, и вся та ненависть к себе, к этой ночи, к этой фальшивой дружбе выплеснулась наружу. — Я ваши рожи холёные видеть не хочу... Тошнит от вас. От того, как вы «решаете вопросы». — Правда? — Марк криво усмехнулся. — Кривда! — выплюнул Савелий. Он вложил в этот удар всю свою ярость, весь свой страх и всё отчаяние последней недели. Кулак с глухим стуком врезался Марку прямо в челюсть. Марк отлетел на шаг назад, прижавшись спиной к стене. В переулке воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тяжёлым, рваным дыханием Савелия. Марк не упал. Он лишь на секунду впечатался спиной в кирпичную кладку, медленно вытирая тыльной стороной ладони разбитую губу. В его взгляде не было обиды или боли — там была холодная, расчетливая ярость хищника, который наконец получил повод сорваться с цепи. — Ну всё, политолог, — тихо выдохнул Марк. — Смена власти. Первый удар прилетел Савелию в челюсть снизу. В голове словно взорвалась граната; мир на мгновение погас, сменившись белым шумом. Савелий не успел даже вскрикнуть, как Марк, профессионально и точно, всадил ему кулак под дых. Воздух из легких выбило с хрипом, Савелий согнулся пополам, хватая ртом пустоту. — Марк, хорош! — пискнул откуда-то сбоку Денис, но Марка уже было не остановить. Он схватил Савелия за воротник, рывком выпрямил и нанес короткий, жесткий удар лбом в переносицу. Раздался противный хруст. Горячая кровь мгновенно залила губы и подбородок Савелия. Он повалился на грязный асфальт переулка, закрывая голову руками, но Марк продолжал методично, по-деловому вбивать его в камни носками тяжелых ботинок. Удары приходились по ребрам, по плечам, по бедрам. — Ты... хочешь... быть... героем? — каждое слово Марка сопровождалось толчком. — Хочешь... быть...? Так лежи в дерьме, там тебе и место! Наконец Марк остановился. Он тяжело дышал, глядя сверху вниз на скорчившегося друга. — Пошли, Дэн. Пусть проспится. Завтра приползет извиняться. Шаги их стихли быстро. Савелий остался один в глухом, темном переулке. Он лежал на боку, чувствуя, как пульсирует разбитое лицо, а каждый вдох отдается резкой болью в грудной клетке. Кровь из носа затекала в ухо, липла к шее, но он даже не пытался ее вытереть. С трудом, превозмогая тошноту, Савелий перевернулся на спину. Над ним, зажатое между черными громадами домов, раскинулось глубокое, безразличное ночное небо. Звезды казались колючими и бесконечно далекими, а где-то за облаками все еще витал эхо звон колоколов Светлой недели. Савелий смотрел вверх, и слезы, смешиваясь с кровью, катились по вискам. Ему казалось, что он сейчас чувствует ту самую боль, которую чувствовал Сева на проспекте. Тот же холодный асфальт, то же одиночество. «Господи, — подумал он, едва шевеля разбитыми губами. — Разрази меня гром. Прямо сейчас». Но небо молчало. Грома не было. Только где-то вдалеке, на набережной, раздался чей-то беззаботный смех, и ветер донес запах речной воды и распускающейся майской листвы. Савелий закрыл глаза, чувствуя, как его окончательно накрывает тяжелое, беспросветное забытье. *** Майское утро в Твери было стылым и прозрачным. Около шести часов утра тишину переулка нарушил мерный скреб метлы. Савелий почувствовал, как кто-то осторожно, но настойчиво толкает его в плечо черенком. — Парень, э! Ты живой? Ты чё тут устроился? — голос дворника в оранжевом жилете звучал хрипло и настороженно. Савелий открыл глаза. Мир взорвался острой болью в переносице и ребрах. Асфальт под щекой был ледяным, а во рту застыл вкус железа и застарелой водки. Он с трудом приподнялся на локтях, сплевывая густую, запекшуюся кровь. — Да всё... нормально... — прохрипел он, пошатываясь и хватаясь за стену, чтобы не рухнуть обратно. — Немного это... не поделили вчера. Друзья... Дворник только качнул головой, глядя на его окровавленное лицо и дорогой, но теперь безнадежно испорченный джемпер. Савелий, не оборачиваясь, побрел в сторону набережной Афанасия Никитина. Каждый шаг отдавался в голове ударом молота. Внутри него что-то окончательно выгорело. Та легкая, дерзкая уверенность в том, что он — «хозяин жизни», сменилась глухой, всепоглощающей ненавистью к самому себе. Он ненавидел свои руки, свои мысли, свое трусливое молчание. Спустившись к самой кромке воды, Савелий сел на корточки. Волга была серой, тяжелой и холодной. Он зачерпнул ладонями ледяную воду и прижал их к разбитому лицу. Боль обожгла, но на мгновение прояснила сознание. Савелий смотрел на свое отражение в ряби воды: опухшее веко, запекшаяся корка на губе, затравленный взгляд. «Топись», — отчетливо мелькнуло в голове. — «Просто сделай шаг вперед, и всё закончится. Не будет ни Марка, ни Севы, ни этого липкого страха». Он просидел так несколько минут, глядя в темную глубину, но так и не решился. Слишком жалок даже для того, чтобы закончить всё красиво. Савелий поднялся, вытер руки о джинсы и побрел вверх по лестнице к мосту. Он достал измятую пачку, закурил и долго стоял, прислонившись к перилам. Дым обжигал горло. «Я — чмо», — думал он, глядя на просыпающийся город. — «Обычный соучастник, который боится лишиться теплого места в унитазе». Перед ним теперь стояла будто стена. Правда означала конец всему: карьере, которую прочил ему отец, дружбе с «сильными мира сего», свободе. Скорее всего, его сделают крайним. Марк и Денис найдут способ вывернуть всё так, что это Савелий отвлекал водителя или подстрекал не останавливаться. Срок или правда? Тишина в палате Севы казалась ему сейчас громче любого приговора. Савелий затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в воду. Он знал, что если сейчас не пойдет в ту больницу, то он действительно умрет — не физически, а как человек. Но страх перед решеткой и «этапом», которым пугал Марк, сковывал его по рукам и ногам, делая каждый следующий шаг в сторону больницы невыносимо тяжелым. Вечер Савелий провел в ванной общаги, запершись изнутри. Он долго и методично смывал с себя грязь и кровь, глядя на свое отражение с холодным отвращением. Переносица распухла, став багрово-синей, левый глаз заплыл. Он обработал ссадины перекисью водорода — шипение пены казалось ему тихим криком совести. *** В воскресенье утром Савелий долго стоял перед зеркалом в туалете общежития. Лицо превратилось в карту его позора. Сбитую переносицу он попытался замаскировать, натянув пониже козырек кепки, хотя понимал: его состояние читается не в ранах, а в осанке — сутулой, надломленной, лишенной прежнего лоска. Четвертая городская больница встретила его запахом хлорки и казенной еды. Савелий шел по выщербленному линолеуму, сжимая в кармане пачку дорогих конфет, которые теперь казались ему верхом цинизма. Палата. Дверь была приоткрыта. Савелий вошел почти бесшумно и замер у входа. Сева лежал на узкой койке, укрытый тонким одеялом. Его голова была повернута к окну, прочь от двери. Он не двигался. Обе ноги Севы, закованные в тяжелый гипс и подвешенные на растяжках, выглядели инородными конструкциями, раздавившими жизнь этого тихого парня. Савелий закрыл рот ладонью, но слезы уже хлынули из глаз, обжигая разбитые щеки. «Это ты виноват. Ты сидел там. Ты не ударил по тормозам. Ты не заставил их вернуться», — молотило в черепной коробке. Сева не шелохнулся. Возможно, он спал под действием обезболивающих, а возможно — просто не хотел видеть того, кто пришел из «того» мира. Савелий сделал шаг к кровати, но ноги подкосились. Он не смог найти в себе силы даже прошептать «прости». Вина была такой плотной и материальной, что в палате стало нечем дышать. Он развернулся и бросился вон. Савелий бежал по длинному больничному коридору, и в этот момент его накрыл настоящий бред. За спиной, прямо по плиточному полу, он явственно услышал тяжелый, утробный рокот двигателя. Ему показалось, что тот самый внедорожник Дениса въехал в здание и теперь несется по коридору, высекая искры из стен. Савелий чувствовал за собой тяжело-звонкое дребежжанье широких шин. Гул мотора нарастал, заполняя всё пространство, басы из той ночи снова начали бить по перепонкам. Внедорожник как неумолимый рок, как символ его собственной подлости, дышал ему в затылок холодным металлом. — Прочь! — вскрикнул Савелий, вылетая через двойные стеклянные двери на улицу. Он выскочил на крыльцо, хватая ртом воздух. В ту же секунду гул двигателя внезапно оборвался. Наступила звенящая, пугающая тишина воскресного утра. Савелий стоял на ступенях, содрогаясь от рыданий. Преследователь исчез. *** Вечер воскресенья в общежитии был самым тихим и самым страшным временем. Солнце медленно сползало за крыши серых тверских пятиэтажек, заливая комнату густым, багровым светом, который Савелию казался цветом запекшейся крови. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати Севы. На столе так и стояли нетронутые пасхальные яйца — за неделю они, наверное, уже испортились, но выбросить их у Савелия не поднималось рука. Это был единственный якорь, связывавший его с реальностью, где он еще не был мразью. В голове шел непрерывный судебный процесс, где он был одновременно и прокурором, и подсудимым. «Расскажи всё», — шептал внутренний голос. — «Пойди в полицию. Назови фамилию Дениса, назови Марка. Это единственный шанс снова стать человеком». Но следом, как ледяной душ, накатывала другая мысль, парализующая волю: «А что потом? Марк не блефовал. Батя Дениса сделает всё, чтобы превратить тебя в единственного виноватого. Скажут, что ты подстрекал, что ты дернул руль, что ты купил водку. Ты сядешь. На три года, на пять. Ты выйдешь из тюрьмы никем. Твоя карьера, твои амбиции, твоя жизнь — всё в унитаз». Савелий закрыл глаза и сжал виски руками. Перед глазами снова и снова вставал коридор больницы и неподвижная фигура Севы. — Если я промолчу, — пробормотал он в пустоту, — я проживу жизнь. Но я буду каждое утро видеть в зеркале это... Он коснулся пластыря на лице. Боль от удара Марка была почти приятной — она была честной. А вот ложь, которую он должен был поддерживать завтра в университете, через неделю, через месяц, казалась невыносимой ношей. Он представил, как входит в отделение полиции на Советской. Как дежурный поднимает глаза. Как он говорит: «Я хочу сделать чистосердечное». И в этот момент он кожей почувствовал холод наручников. Страх перед системой, перед грязной камерой, перед этапом в Богом забытую колонию был животным, первобытным. Савелий, привыкший к комфорту и красивой одежде, до смерти боялся физического унижения и несвободы. С одной стороны — Сева, который, возможно, никогда не будет ходить нормально. С другой — его собственная жизнь, которая превратится в руины за один вечер. Савелий достал телефон. Чат «Короли ночной Вероны» светился новыми сообщениями. Денис скинул фото нового капота: «Смотрите, цвет в цвет подобрали, комар носа не подточит». Савелий почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он напечатал одну букву, но тут же стер её. Он был заперт в этой комнате, заперт в своей трусости, как в склепе. Вечерний сумрак окончательно поглотил комнату, и в этой темноте Савелий продолжал сидеть на полу, разрываясь на части между остатками чести и всепоглощающим страхом перед будущим. Кто он — мученик за правду или соучастник, сохранивший свободу? В этот вечер Савелий Преображенский так и не смог дать себе ответ.