Глава VI. Преполовение Пятидесятницы

Прошла почти две недели — самые странные и тихие в жизни Савелия. Марк и Денис исчезли, словно их никогда и не было: пустые места на лекциях, заблокированные номера, глухое молчание в соцсетях. В университете шептались, но Савелий ни с кем не говорил. Он исправно ходил в полицию, каждый раз уточняя детали, подписывая новые протоколы, чувствуя, как юридическая петля затягивается на шее Виноградова и Могутова. Иногда приходил к Севе в больницу. В тот день, за несколько дней до конца мая, он сидел в их общей с Севой комнате. За окном цвела Тверь, а в комнате пахло пылью и старыми учебниками. Савелий смотрел в одну точку, когда в коридоре раздался странный, ритмичный стук. Глухой удар, шарканье, снова удар. Дверь медленно отворилась. Савелия затрясло. Он инстинктивно вжался в стул, ожидая увидеть следователя, Марка или подосланных «людей полковника». Но на пороге стоял Сева. Он выглядел изможденным, осунувшимся, но в глазах горело какое-то упрямое, живое пламя. Обе ноги были закованы в тяжелый белый гипс, из-под которого виднелись бледные пальцы. Сева стоял на двух костылях, неуклюже перенося вес тела, тяжело дыша от непривычной нагрузки. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Секунд, в которых уместилось всё: визг тормозов, ложь, молитвы в храме и те признания под протокол. — Привет, — негромко сказал Сева. Его голос был слабым, но в нем не было той смертельной усталости, что в больнице. — Сказали, меня выписывают на долечивание. Решил — в общагу. Савелий вскочил, опрокинув стул. Он подлетел к другу, подхватил его под локоть, боясь даже прикоснуться, словно Сева был сделан из тончайшего фарфора. — Стой, стой... Аккуратно, — засуетился Савелий. — Давай, опирайся на меня. Вот так. Он помог Севе доковылять до кровати. Тот с тяжелым вздохом опустился на матрас, вытянув загипсованные ноги. Костыли с грохотом упали на пол, но никто не обратил на это внимания. Савелий присел рядом на корточки, глядя снизу вверх на человека, чью жизнь он чуть не уничтожил своим молчанием. Сева сидел, вытянув перед собой нелепые, закованные в гипс ноги, и смотрел в окно, где в ещё майском мареве дрожали ветки каштанов. Савелий стоял посреди комнаты, не смея пошевелиться. Тишина между ними была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Сева медленно повернул голову. Его лицо, осунувшееся и бледное, казалось в полумраке комнаты высеченным из камня. Взгляд его был чистым и невыносимо ясным. — Я всё видел, Савелий, в ту ночь, — тихо произнес Сева. Эти три слова ударили Савелия сильнее, чем все угрозы Марка, сильнее, чем возможный тюремный срок. Весь воздух разом вышел из легких. — Я видел, как вы неслись, — продолжал Сева тем же ровным, лишенным злобы голосом. — Видел фары. Я ведь тогда еще в сознании был. Я видел твое лицо в окне. Ты смотрел на меня. А потом вы просто уехали. Для Савелия это прозвучало страшнее любого официального приговора, зачитанного судьей в мантии. Одно дело — признаваться чужому человеку в погонах, подписывать сухие бумаги, каяться перед крестом и Евангелием. И совсем другое — стоять перед тем, кого ты бросил умирать, зная, что этот человек видел твой страх: Сева помнил его в тот момент, когда белый внедорожник снова набрал скорость. — Сева... — Савелий хрипнул, голос подвел его. — Я... — Не надо, — Сева слабо махнул рукой. — Ты приходил в больницу, ты сейчас здесь. Но я помню ту ночь. Савелий опустился на стул, закрыв лицо руками. Его судил не закон, его судила сама жизнь в лице этого парня с поломанными ногами. И в этом суде не было адвокатов, не было смягчающих обстоятельств — только голая, безжалостная правда о том, кем он был в ту пасхальную ночь. Савелий нащупал в кармане пачку, которую таскал с собой. Пальцы дрожали. Он вытянул сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся так глубоко, что в груди обожгло. Дым наполнил комнату, поплыл сизыми кольцами над кроватью. Только когда первая пепельная крошка упала на пододеяльник, Савелий вдруг осознал, что делает. Он резко встал, подошел к окну и рванул створку настежь. В комнату ворвался шум Твери и запах свежей зелени, но он не мог выветрить ту тяжесть, что осела между ними. Савелий стоял спиной к Севе, глядя на прохожих внизу, и дым улетал в пустоту. — Я хотел вернуться, — бросил он в открытое окно, не оборачиваясь. — Сразу хотел. Но я не буду себя обелять, Сева. Я был очень пьяный. Я трусил. Если можешь… если это вообще возможно… прости меня. Сева молчал долго. Слышно было только его тяжелое, прерывистое дыхание. — То, что случилось, уже не вернешь, — наконец глухо произнес Сева. Он выдержал паузу, от которой у Савелия по спине прошел холод. — Я знаю, что ты дал показания. Следователь намекнул вчера, когда приходил. Савелий медленно обернулся. Он прислонился спиной к подоконнику, зажав окурок в кулаке. — Я не мог их не дать, — сказал он, глядя прямо в глаза другу. — Это… не по-христиански, что ли, было бы молчать дальше. Сева криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Савелий невольно отвел взгляд. — А людей давить — это по-христиански? — спросил Сева. — Сидеть в салоне, смотреть, как человек отлетает на обочину, и ехать дальше пить водку — это как, по какой заповеди? Савелий закрыл глаза. Слова Севы били наотмашь, точнее любого следственного эксперимента. — Понимаешь… этому нет оправдания. Никакого, — Савелий выдохнул дым в потолок. — Я это знаю. И если мне придет срок — я сяду. Просто… в отличие от них, у меня, кажется, еще осталось что-то человеческое. Они там, в своих машинах, уже мертвые, Сева. А я… я хотя бы чувствую, как мне больно. И ничего больше тогда я не пил. Я сразу вышел. Но это меня не оправдывает. Он бросил окурок в окно и посмотрел на свои руки. Они больше не казались ему чужими. Это были руки человека, который совершил страшное, но нашел в себе силы не стать чудовищем до конца. В комнате снова стало тихо, но теперь это была не тишина взаимного отчуждения, а тишина людей, которым вместе предстояло нести последствия той ночи. Один будет учиться ходить заново, другой — заново быть человеком. Сева потянулся к тумбочке и достал из кармана куртки электронную сигарету. Он затянулся, и комнату наполнил густой, приторный запах лимонного пара. Савелий стоял у окна, не шевелясь, боясь спугнуть этот момент странной, почти исповедальной близости. — А ты знаешь, — тихо начал Сева, выпуская облако пара в сторону открытого окна, — что твое имя, Савелий... оно ведь происходит от древнего еврейского Саул. Он же — Савл. Савелий промолчал. Сева снова затянулся, глядя на мерцающий огонек устройства. — Был такой человек, — продолжал Сева, и его голос в лимонном тумане звучал как-то отстраненно, будто он читал лекцию в пустой аудитории. — Савл. Жил в Иерусалиме, был умным, породистым, из хорошей семьи. И он ненавидел христиан. Гнал их, считал фанатиками, мешающими жить приличным людям. Когда одного из учеников Христа, Стефана, побивали камнями насмерть, Савл сам камни не кидал. Он стоял в стороне и сторожил вещи тех, кто убивал. Просто смотрел. Савелий сжал подоконник так, что дерево хрустнуло. — Но Савлу этого было мало, — Сева выпустил еще одну струю пара. — Он выправил себе бумаги и направился в Дамаск, чтобы и там давить, гнать, зачищать. Он был уверен в своей правоте. Но по дороге... по дороге в Дамаск всё кончилось. Вспыхнул свет, такой яркий, что Савл упал на землю. И услышал голос: «Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?» Сева повернул голову к Савелию. — В тот момент Савл ослеп. Буквально. Его, беспомощного, как ребенка, за руку ввели в город. Он три дня не ел и не пил, сидел в полной темноте. Сева замолчал, и лимонный дым окончательно растворился в воздухе. — Он ослеп для того, чтобы наконец-то увидеть правду, Савелий. И когда к нему пришел человек, чтобы исцелить его, с его глаз будто чешуя спала. Он перестал быть Савлом-гонителем. Он стал Павлом. И этот Павел потом прошел полмира, зная, что его самого будут бить камнями и в конце концов казнят. Но он больше не мог врать. Сева отложил электронку и посмотрел на свои загипсованные ноги. — То, что ты пошел к следователю — это твоя чешуя осыпается. Но не думай, что будет легко. Павлу легко не было. Савелий слушал, и ему казалось, что стены общежития раздвигаются, превращаясь в бесконечную дорогу. Он понимал, что Сева, этот простой историк с костылями, только что прочитал ему самый важный приговор в его жизни. Приговор, который давал право на надежду. — Сева… — Савелий наконец повернулся, голос его был надтреснутым. — Я не знаю, что мне делать. Я просто не знаю, что сделать, чтобы ты меня простил. Я понимаю, что я виноват так, что это ничем не загладить. И никакие Савлы тут не помогут, и Павлы тоже. Это же просто история, а тут — ты, здесь, на костылях. И это я сидел в той машине. Сева покрутил в руках электронку, выпустил последнее облачко пара и посмотрел на Савелия. В его взгляде не было ярости — только глубокая, выстраданная усталость. — Понимаешь… — тихо ответил Сева. — Я сначала тебя ненавидел. По-настоящему. Лежал там, в палате, и думал: как это вообще возможно? Человека, с которым ты в одной комнате два года прожил, на твоих глазах в мясо разбивают, а ты просто смотришь из окна и уезжаешь. Он на секунду замолчал, потирая загипсованное колено. — Я думал, ты не придешь. Был уверен, что ты сбежишь куда-нибудь в Дубай — деньги-то у тебя есть, связи есть. Думал, откупишься и забудешь. Но когда ты пришел… Савелий замер, боясь перебить. — Я не стал сразу рассказывать, — продолжал Сева. — Ко мне ведь память не сразу вернулась. Обрывки какие-то были. Фонари, белый борт, твой силуэт в стекле… Я сначала думал, может, это глюки? Ну, наркоз, шок, галлюцинации. Всё надеялся, что мне это привиделось, что мой сосед не может быть таким… подонком. Но потом картинка сложилась. И оказалось, что это была правда. Не галлюцинация. Савелий смотрел на него, и холодный пот прошиб спину. В голове запульсировала одна единственная мысль: «Так ты всё знал? Всё это время, пока я таскал тебе апельсины — ты просто смотрел на меня и знал правду?» Этот тихий факт — то, что Сева всё это время хранил это знание внутри, наблюдая за его жалкими попытками сохранить лицо — ударил по самолюбию Савелия сильнее любого допроса. Сева не донес, не закричал, не выгнал. Он просто ждал, когда Савелий сам придет к своему «Дамаску». — Ты… ты всё знал и ничего не говорил? — прошептал Савелий. — Я ждал, остался ли в тебе человек, — Сева откинулся на подушку, закрывая глаза. — Если бы ты уехал в свой Дубай — я бы рассказал следователю всё до последнего слова. Но ты пришел сюда. Сам. Значит, Павел в тебе всё-таки сильнее. Савелий сел на свой стул, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается и встает на место. Больше не было тайн. Не было легенд. Остались только они двое в этой комнате, и впереди был долгий, тяжелый путь к суду — и к настоящему, не книжному прощению. Сева, морщась от боли, попытался поудобнее устроить загипсованные ноги и негромко попросил: — Савелий, принеси таз воды, а? Умыться охота по-человечески, а то в больнице всё как-то на бегу, влажными салфетками... Савелий молча кивнул. Он подхватил старый пластмассовый тазик, стоявший в углу за шкафом, и вышел в длинный коридор общежития. На душе было странно: горько от того, что Сева всё знал, и в то же время легко — лгать больше было не перед кем. В умывалке, у крайнего крана, Савелий столкнулся с Богданом. Богдан, намыливая лицо, мельком взглянул на Савелия с привычным подозрением. — Савелий? Ты шо с тазом? — Богдан фыркнул, смывая пену. Савелий остановился, чувствуя, как холодная вода из крана бьет по пластику. — Севу выписали, Богдан. Он в комнате. Попросил воды умыться. Богдан замер, не донеся полотенце до лица. — Фига? Прямо сейчас? Выписали?! Не дожидаясь ответа, Богдан, как был — с мокрыми волосами и брошенным на плечо полотенцем, — пулей вылетел из умывалки. Савелий слышал, как его тяжелые шаги гулко удаляются по коридору в сторону их комнаты. Савелий остался один. Он медленно наполнил таз, глядя на свое отражение в заляпанном зеркале над раковиной. Там больше не было того лощеного, уверенного в себе студента ИнЭУ. На него смотрел человек, который только что передал своего соседа в руки тех, кто действительно его любил, понимая, что сам он это право — на дружбу и доверие — теперь должен заслуживать годами. Он взял таз обеими руками и медленно пошел обратно, стараясь не расплескать ни капли. Савелий медленно шел по коридору, удерживая перед собой таз. Вода внутри мерно плескалась, отражая тусклый свет потолочных ламп. Когда он толкнул дверь плечом и вошел, в комнате уже вовсю кипела жизнь. Богдан Мельниченко сидел на краю кровати Севы Березина, что-то горячо рассказывал, размахивая полотенцем, но при виде Савелия мгновенно замолчал. Савелий молча поставил таз на табурет рядом с Севой. — Вот, — коротко бросил он. Сева благодарно кивнул и, тяжело опираясь на локоть, начал умываться, зачерпывая воду пригоршнями. Богдан же в это время не отрывал взгляда от Савелия. В этом взгляде не было простого любопытства — Богдан смотрел на него как на национального предателя, как на человека, который нарушил какой-то фундаментальный, неписаный закон человеческого общежития. Его молчание было тяжелее любого выговора. — Ну, Сева? — снова заговорил Богдан, но голос его стал жестким. — Врачи шо говорят? Встать-то когда разрешат? — Скоро, Богдан, скоро, — фыркая от воды, ответил Сева. — Друг вот помогает. Богдан резко встал. На его лице проступили желваки. Он в упор посмотрел на Савелия, который старался казаться незаметным, поправляя стопку книг на столе. — Помогает он... — процедил Богдан. — Слышь, друг. Пойдём, выйдем. Надо поговорить. Это не было предложением. Это был приказ. Сева замер с мокрым лицом, глядя то на одного, то на другого, но промолчал. Савелий выпрямился. Он чувствовал, как внутри снова начинает расти тот самый холод, но бежать больше не хотелось. — Пойдем, — ответил он. Богдан первым вышел в коридор, широко распахивая дверь. Савелий последовал за ним. Они отошли к самому концу коридора, к окну, у которого обычно курили студенты. Богдан развернулся резко, наступая, сокращая дистанцию. — Ты думаешь, шо если ты ему тазик притащил, то всё, «своё»? — Богдан говорил тихо, но каждое слово вибрировало от гнева. — Сева мне всё рассказал. Он ткнул пальцем в сторону комнаты. — Сева — добрый, он в своих книжках живет, про святых читает. Он тебя простит, может быть. А я — нет. Для меня ты — предатель. Рассказывай, гнида, как ты спал-то всё это время, зная, что он там в реанимации из-за твоих дружков? Савелий стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел прямо в горящие глаза Богдана. Он понимал: это — его следующая итерация наказания. И она была справедливой. Он не отвел взгляда. Савелий стоял у холодного окна в конце коридора, чувствуя, как внутри него окончательно выгорает последняя попытка защититься. — Я не спал, Богдан. Я сдыхал, — голос Савелия был сухим, надтреснутым. — Марк сказал, что если я пикну — я сяду. Я испугался. Денис был в стельку, он жал на газ, а я... я просто бухой сидел рядом. Мы видели, как Сева отлетел. Мы видели его в свете фар. И мы уехали. Я вышел из машины, но я не помнил, где это было. Я хотел вызвать скорую, но телефон разрядился. А никого не было. Богдан сделал шаг вперед, его лицо перекосило. — Я в полиции всё рассказал под протокол, — продолжал Савелий, глядя Богдану прямо в переносицу. — И про Марка, и про Дениса. Про то, как я врать пытался сначала. Я всё вывалил. Я сдал их всех. Богдан не выдержал. Его рука, тяжелая и натруженная, сорвалась с места и с глухим звуком врезалась Савелию в челюсть. Голову Савелия отбросило назад, он ударился затылком о стену, но не упал. В глазах поплыли искры, рот мгновенно наполнился соленым вкусом крови. — Ты сдал их?! — прошипел Богдан, нанося второй удар, теперь в живот. — Раньше надо было сдавать! Когда он там на асфальте один лежал! Савелий согнулся пополам. Он не пытался закрыться, не поднимал рук для защиты. Он просто принимал удары. — Бей, — выдохнул он, едва разжимая губы. — Бей, Богдан. Я заслужил. Богдан схватил его за ворот куртки и с силой впечатал в стену. Его кулаки молотили по плечам, по груди, по скулам. — Я бы их убил! — кричал Богдан, и в его голосе слышались слезы бессильной ярости. — Я бы этих мажоров в клочья разорвал! Но они далеко, до них не дотянуться... А ты здесь! Ты здесь, под рукой! Очередной удар пришелся в бровь, и Савелий почувствовал, как по лицу потекло что-то теплое. Он сполз по стене, опустившись на колени. Боль была острой, ослепляющей, но она приносила странное облегчение. Это было реально. Это было честно. Это было то самое «противодействие» из закона физики, о котором говорил отец Андрей. Богдан замахнулся для последнего удара, но рука его зависла в воздухе. Он посмотрел на избитого Савелия, который даже не пытался утереть кровь, и его ярость вдруг сменилась брезгливой жалостью. — Тьфу, — Богдан сплюнул на пол. — Даже бить тебя противно. Ты думаешь, получишь по морде и грехи смоешь? Не надейся. Ты теперь с этим жить будешь. Каждый раз, когда Сева на костыль будет опираться, ты будешь чувствовать это. Богдан развернулся и, тяжело дыша, пошел прочь по коридору. Савелий остался сидеть на полу. Он прижал ладонь к разбитой брови, размазывая кровь по щеке. Ему было больно, физически очень больно, но внутри, за этой болью, он чувствовал, что впервые за долгое время он не прячется. Савелий медленно поднялся с пола. Лицо горело, левый глаз начинал заплывать, а разбитая бровь пульсировала в такт ударам сердца. Он дошел до комнаты, стараясь не смотреть на встречных студентов, и тихо приоткрыл дверь. Богдан сидел у Севы, они о чем-то негромко говорили, но при виде окровавленного Савелия оба замолчали. Савелий не стал ничего объяснять. Он прошел к своему столу, нащупал телефон и сел, глядя в одну точку. В этот момент экран вспыхнул. Уведомление от Марка. Савелий разблокировал телефон, и буквы поплыли перед глазами, смешиваясь с кровью и слезами. «Доволен, тварь? Из-за твоих показаний к Денису утром приехали. Он не выдержал. Вскрылся в ванной. Денис. Это на твоей совести, Иуда. Спи спокойно, если сможешь». Телефон выпал из рук Савелия и с глухим стуком ударился о линолеум. В комнате стало невыносимо душно. Стены общаги, которые еще пять минут назад казались убежищем, вдруг начали смыкаться. Денис. Тот самый парень, который дрожал за рулем своей «металлической коробочки». Его больше нет. — Что там? — Сева встревоженно приподнялся на кровати, заметив, как побледнел Савелий. — Что случилось? Савелий поднял на него глаза. В них была такая бездонная пустота, что даже Богдан невольно отшатнулся. — Дэн... — голос Савелия был едва слышным шепотом. — Денис покончил с собой. Тот, кто за рулём был. В комнате воцарилась мертвая тишина. — Это я... — выдохнул Савелий, обхватывая голову руками. — Это из-за меня. *** Субботнее небо над Тверью было свинцовым, низким, словно давило на верхушки кладбищенских сосен. Савелий шел по узкой аллее, чувствуя под ногами влажный песок. В нем не было скорби в привычном смысле — внутри всё выгорело до состояния серого пепла. Осталось только тяжелое, как чугунная гиря, чувство долга: он должен был увидеть финал этого человека. У свежевырытой могилы было многолюдно. Черные пальто, дорогие иномарки у ворот, приглушенный плач. Савелий остановился в нескольких метрах, заметив в толпе Марка Могутова. Тот стоял прямой, идеально выбритый, в темных очках, скрывающих взгляд. Но шокировало Савелия другое. У самого края могилы стоял священник. На нем был черный будничный подрясник и ярко-красная пасхальная епитрахиль — единственный всполох цвета в этом сером дне. Священник негромко читал по книге, и ветер доносил обрывки слов. Савелий, преодолевая тошноту, подошел к Марку почти вплотную. — Марк... — шепнул он, кивнув в сторону священника. — Но как же так? Самоубийц же не отпевают... По канонам нельзя. Марк даже не повернул головы. Его челюсти были плотно сжаты, а голос прозвучал как хруст льда: — Заткнись, Савелий. Он медленно повернулся к нему, и за стеклами очков блеснула неприкрытая ненависть. — Тебе вообще нормально здесь стоять? — Марк перешел в атаку. — Нормально, что убийца стоит на кладбище рядом со своей жертвой? Это ты его в петлю загнал своими доносами. Ты его убил. Не машина, не водка, а твоя «честность». Савелий пошатнулся, словно от удара. Марк продолжал, понизив голос до ядовитого шепота: — А батюшка... батюшка просто пришел прочитать отходную. По просьбе родителей. Это не отпевание, это утешение. Хотя тебе-то какая разница? Ты же у нас теперь доносчик. Савелий смотрел на гроб, на красную епитрахиль, на Марка. В голове не укладывалось: человек, который в пасхальную ночь сбил другого, который трусливо сбежал, а потом сам оборвал свою жизнь, — теперь лежал здесь, окруженный церковным обрядом, пусть и сокращенным. Мир снова вывернулся наизнанку. Справедливость, которую Савелий искал в полиции, здесь, на кладбище, казалась абсурдом. — А я из-за тебя под подпиской о невыезде, — бросил Марк, поправляя манжет. — Нормально? Карьера, планы — всё в помойку. Ты доволен, Иуда? Савелий ничего не ответил. Ему нечего было сказать этому человеку. Марк жил в мире, где виноваты все, кроме него. Савелий посмотрел на две гвоздики в своей руке. Красные, как епитрахиль священника, как кровь на асфальте. Он не стал подходить к гробу. Он просто разжал пальцы, и цветы упали в липкую кладбищенскую грязь у его ног. Развернувшись, он пошел прочь. Он не оборачивался, даже когда услышал первый хлопок земли о крышку гроба.