Глава VII. Троицына неделя

Прошло сорок дней после Пасхи. Июнь накрыл Тверь душным, липким маревом. Для Савелия это время тянулось как один бесконечный, серый день под следствием. Сегодня было Вознесение — праздник, который он теперь воспринимал иначе, чем просто строчку в календаре. Сороковой день с той самой пасхальной ночи, разделившей его жизнь на «до» и «после». Сорок дней назад Сева взлетел над асфальтом, а сегодня Савелий чувствовал, как земля окончательно уходит у него из-под ног. Экзамен шел туго. Савелий, который всегда брал аудиторию харизмой и начитанностью, сидел перед профессором бледный, с глубокими тенями под глазами. Его вытянули на «три» — профессор поставил оценку с каким-то брезгливым сочувствием, явно слышав слухи о деле. Савелий вернулся в общежитие. В коридоре пахло жареной картошкой и дешевым дезодорантом, но в их комнате стояла иная тишина — строгая, почти монастырская. Сева сидел на кровати. Гипс на ногах уже сняли, заменив его на тугой фиксатор. Он листал учебник, но при виде вошедшего Савелия отложил книгу. — Ну как? — тихо спросил Сева. Савелий бросил сумку на пол и сел на свой стул, не снимая ветровки. — Тройка. На большее мозгов не хватило. Да и плевать, если честно. Он посмотрел на Севу. Тот выглядел лучше: щеки немного округлились, в глазах появилось спокойствие, которого Савелий так и не смог достичь. — Сегодня праздник, Сева, — Савелий сцепил пальцы в замок. — Вознесение. Сева вздохнул, глядя на солнечный квадрат на полу. — А внутри… — Савелий замолчал, подбирая слова. — Внутри я будто в пустоте. Марка исключили вчера? Батя не помог. Дело на доследовании. Он мне вчера звонил. Проклинал. Говорил, что я «вознесся» над ними, изображаю из себя праведника. Сева внимательно посмотрел на соседа. — А ты? Изображаешь? — Нет, — Савелий покачал головой. — Я просто пытаюсь… пытаться жить. Мне кажется, я всё еще там, на той дороге. Только теперь я не в машине, а стою рядом с тобой, на обочине. И смотрю, как мы уезжаем. Сева потянулся за костылем, подтянул его к себе. — Сегодня сорок дней после Пасхи, Савелий. Это день, когда Учитель ушел, но обещал вернуться. Это не конец, это начало ожидания. Ты сдал экз сегодня на тройку в университете, но главный, прмяо госэкзамен, ты сдал в кабинете следователя. Савелий поднял голову. Ему хотелось верить Севе, но образ Марка и мертвого Дениса всё еще стоял перед глазами. — Мне страшно, Сева. — Страшно было в машине молчать, — отрезал Сева. — А сейчас… сейчас ты просто тут стоишь. Помоги мне встать, хочу до окна дойти Сева тяжело оперся на костыли, железо сухо клацнуло по линолеуму. Он медленно, шаг за шагом, преодолел расстояние до окна. Савелий молча шагнул вперед, распахнул створку и, чиркнув зажигалкой, закурил. Горячий июньский воздух смешался с едким табачным дымом. Сева долго смотрел на прохожих внизу, на тополиный пух, лениво плывущий в лучах июньского солнца. Потом он повернул голову и посмотрел на Савелия — не как на врага и не как на соседа, а как смотрят на человека, пережившего катастрофу. — Знаешь, Савелий, — тихо произнес Сева. — Могу вот сейчас, как у вас у политологов, официально заявить… Я тебя прощаю. Савелий замер с сигаретой у губ. Дым попал не в то горло, он закашлялся, глядя на Севу покрасневшими глазами. — Правда? — выдохнул он, боясь, что ослышался. — Да, — Сева кивнул. — Забыть я это не смогу. Ноги будут ныть к дождю всю жизнь, напоминая о вас и о том кроссовере. Но простить — смог. Нам еще тут два года вместе чалиться в этой комнате, если всё сложится. — Если меня не посадят как соучастника, — горько усмехнулся Савелий, стряхивая пепел в банку из-под кофе. — Марк обещал, что я пойду прицепом. — Следователь сказал, что могут, конечно, — рассудительно заметил Сева. — Но это будет после суда над Марком. Он главный соучастник, он давил, он скрывал. А ты… ты свидетель, который вовремя вспомнил, что он человек. Савелий резко отвернулся к окну. Внутри него всё клокотало. Прощение Севы не принесло облегчения, оно лишь острее обнажило его собственную низость. — Почему? — выкрикнул Савелий. — Почему ты меня простил?! Я же по уши в этом дерьме, Сева! Я мразь, понимаешь? Конченая, последняя мразь, которая сидела и смотрела, как ты умираешь! Я свою жизнь… да ну её в жопу, эту жизнь! Он хотел отойти, сорваться с места, забиться в угол, но вовремя заметил, как Сева покачнулся на костылях от его резкого движения. Савелий инстинктивно подхватил его под локоть, удерживая. Он ненавидел себя за эту близость, за то, что его руки теперь поддерживают жертву. — Из-за меня один инвалид, а другой в могиле, — прошипел Савелий, глядя в сторону. — Я разрушил две жизни. Как ты можешь на меня смотреть без тошноты? Почему простил? Сева выровнялся, поудобнее перехватил рукоятки костылей и посмотрел Савелию прямо в глаза. — Почему простил? — Сева переспросил тихим, но твердым голосом. — Потому что я видел тебя и вижу сейчас. Знаешь, Савелий, ненависть — это тоже тюрьма. Если я буду ненавидеть тебя, я никогда не встану с этих костылей по-настоящему, наверное. Я буду привязан к той аварии навсегда. Сева сделал паузу, вглядываясь в измученное лицо соседа. — И еще… Я простил тебя потому, что ты единственный из той машины, кто остался жив — не физически, а душой. Виноградов сломался, Марк окаменел, а ты — ты горишь. Тебе больно, Савелий. А раз больно — значит, есть что спасать. Бог прощает тех, кто перестал врать самому себе. Кто я такой, чтобы спорить с Богом? Тебе теперь с этим жить. Это наказание похлеще любого срока, но именно оно делает тебя человеком. Дыши. Просто дыши. Савелий слушал Севу, и каждое слово прощения жгло его сильнее, чем ярость Богдана. «Ни одно прощение мне не поможет», — пронеслось в голове. Как можно простить того, кто стал катализатором целой цепи смертей и увечий? Это прощение казалось Савелию незаслуженным авансом, который он никогда не сможет погануть. — Савелий, доведи до кровати, — негромко попросил Сева. — Что-то ноги гудят, Вознесение это… тяжелое выдалось. Савелий молча подставил плечо. Он чувствовал костлявый локоть друга, слышал его тяжелое дыхание и ощущал себя атлантом, на которого навалилось всё небо. Как только Сева опустился на одеяло, в кармане Савелия завибрировал телефон. На экране высветилось: «Марк». — Надо поговорить. Я у входа, — коротко бросил тот и отключился. Савелий вышел из общаги в душные сумерки июня. Марк стоял у скамейки рядом со своей чёрной машиной. Он — такой же безупречный внешне, но в глазах его горело что-то лихорадочное. По инерции их старой, казавшейся незыблемой дружбы, Савелий дернул рукой, чтобы поздороваться, но вовремя осекся. Рука зависла в воздухе и ушла вверх — Савелий просто поправил свои русые волосы, отводя взгляд. — Что ты хотел? — спросил Савелий, остановившись в двух метрах. — Хотел побеседовать с тобой, — Марк кивнул на скамью. — Ты садись. В ногах правды нет. — О чём? — Савелий остался стоять. — Я обещал, что я тебя сотру? Я сотру. Но потом, — Марк криво усмехнулся, и эта улыбка больше походила на оскал. — На зону ты поедешь вместе со мной. Я всё для этого сделаю. — Ты понимаешь, что твои слова больше ничего не значат? — голос Савелия звучал на удивление спокойно. — Есть мои показания, есть неподтертые камеры с заправки. Я вышел из машины через несколько кварталов, а вы поехали дальше бухать. Забыл? Марка внезапно затрясло. Это была не дрожь холода, а мелкая, электрическая судорога человека, чей мир рассыпается в труху. — И что? И что?! — выкрикнул он. — У тебя нет власти, — отрезал Савелий. — Батя Виноградова родного сына не отмазал, Денис в гробу. Тебя твой отец вряд ли теперь станет вытаскивать. Ты один, Марк. — Зато тебя сотрут отсюда! — Марк вскочил, брызгая слюной. — Вышвырнут из этой шараги с треском! Волчий билет дадут! — Мне пофиг, — Савелий пожал плечами. — Я вернусь во Владимир. Мне не страшно начинать с нуля. — Недоучкой? Позорищем? — Ты понимаешь, как твои угрозы сейчас дешево звучат? — Савелий посмотрел на него с горькой жалостью. Марк встал вплотную, почти касаясь грудью Савелия. Он тяжело дышал. Савелий смотрел на него и вдруг увидел не «золотого мальчика» и не дьявола-искусителя, а просто загнанного в угол девятнадцатилетнего парня, который через месяц-другой отправится в камеру, где его лоск не будет стоить ни копейки. И Савелий, возможно, будет следующим. — Ты мне был как брат, — тихо сказал Савелий. — Друг… бывший. Лучше бы я никогда не знал, что ты способен стать таким хладнокровным человеком, который просто-напросто свалит с места аварии. — Тот, кого я другом называл когда-то, — прошипел Марк, — не стал бы сдавать меня ментам с потрохами! Друзья так не делают! — Денис ответил бы по закону, если бы ты не воспрепятствовал, — Савелий почувствовал, как к горлу подкатывает комок. — А ты уехал. И сам же меня подвел под статью. Мы были пьяные. Все трое. Мне тяжко видеть каждый день Севу, который только вот стал вставать на две ноги с костылями. Ты видел его? Ты нихуя не видел. Марк отшатнулся, и в этот момент в нем будто что-то окончательно лопнуло. Лицо его разгладилось, став маской абсолютного, ледяного равнодушия. Это была гибель личности — момент, когда страх превращается в чистую, дистиллированную ненависть. — Ты сам эту кашу заварил, — мертвым голосом произнес Марк. — И ты правильно сказал, что «был». Теперь слушай меня внимательно. Мне терять нечего. Я сделаю так, что твоя жизнь на воле станет адом. Марк сделал шаг назад, поправляя пиджак, и в его взгляде Савелий увидел бездну. — Я обещаю, — Марк выделил каждое слово, — ты и твой выблядок Сева за это ответите. Вы оба. Я не успокоюсь, пока вы не проклянете тот день, когда решили поиграть в честных людей. Запомни это. Теперь ты для меня не предатель. Ты — цель. Марк развернулся и пошел к своей машине, не оборачиваясь. Савелий стоял и смотрел ему вслед, понимая, что прощение Севы было светом, но этот свет только что вызвал самую черную тень. *** Понедельник после Троицы выдался ослепительно ярким. Июнь уже вовсю хозяйничал в Твери, засыпая тротуары тополиным пухом, который кружился в воздухе, словно запоздалый снег. Сессия осталась позади — Савелий чудом закрыл последние зачеты, а Севе пошли навстречу, разрешив сдать часть работ дистанционно. Впереди маячила практика, но сегодня у них была другая, более важная цель. Они стояли у выхода из общежития. Сева, вцепившись в рукоятки костылей, нерешительно смотрел на крутые ступеньки крыльца. — Давай, — подбодрил его Савелий, подставляя плечо. — Считай, что это твое личное восхождение на Эверест. Только без шерпов. — С такими шерпами, как ты, я скорее дойду до травмпункта, — привычно отозвался Сева, но в голосе его слышалась теплая ирония. Они спускались долго. Савелий страховал каждый шаг, придерживая Севу за пояс, когда тот опасно качался на одной ноге. Когда последняя ступенька осталась позади, Сева замер, жадно вдыхая запах разогретого асфальта и цветущей липы. — Знаешь, — Сева облокотился на костыль и вытер пот со лба. — Мы с тобой два года в одной комнате прожили, а я только сейчас понял, что мы ни разу просто так не гуляли. — Я был идиотом, Сева, — Савелий шел рядом, намеренно замедляя шаг, чтобы не обгонять друга. — Думал, что жизнь — это когда у тебя в руках полный кошелек денег, которые ты не заработал. А жизнь — это вот, когда ты можешь просто дойти до парка на своих двоих… или на костылях, неважно. Ничего, не дрейфь, когда-нибудь мы с тобой до церкви дойдём. Я вот был вчера. Наконец-то исповедался. Они медленно двинулись по аллее. Савелий шел с той стороны, где Севе было труднее держать равновесие, создавая невидимый барьер между другом и спешащими прохожими. Странно, но за эти полторы недели они стали ближе, чем за все предыдущие годы. Между ними больше не было тайн, недомолвок или социального неравенства. Была общая боль и общая надежда. — Смотри, — Сева кивнул на старую церковь на углу. — Троицына неделя, березки у входа еще стоят. Зеленые совсем. — Как мы с тобой, — усмехнулся Савелий. — Во поле берёза стола. Во поле кудрявая стола. Сева внезапно остановился и посмотрел на Савелия. Его лицо, бледное после больницы, осветило солнце. — Только давай без люли-люли… Ты не представляешь, как мне там, на асфальте, хотелось просто еще раз увидеть это небо. Даже если бы мне сказали, что я никогда не буду ходить — я бы согласился, лишь бы дышать. Савелий взял Севу под руку, помогая преодолеть неровность на тротуаре. — Ты будешь ходить. Обязательно. А я… я буду рядом, пока не скажут приговор. — Ты уже не один, — Сева твердо переставил костыль вперед. — Пошли, «политолог». Нам ещё ковылять и ковылять. И они пошли дальше — нескладная пара: парень на костылях и его друг с разбитой бровью, который больше не смотрел на часы и не ждал звонков от «нужных людей». В это утро, под небом Троицкой недели, они впервые за два года по-настоящему узнали друг друга. Они присели на скамейку у общаги. Июньские берёзы и отцвётшие кусты сирени окружали общагу умиротворяющими листьями. Сева с облегчением вытянул больную ногу, положив костыли рядом. — Вчера опять звонил адвокат, которого мне назначили, — негромко сказал Савелий. — Спрашивал, не хочу ли я изменить показания в части «оставления в опасности». Говорит, если я буду настаивать на том, что хотел выйти раньше, это может смягчить срок. Сева резко повернулся к нему. Лицо его болезненно исказилось. — Савелий, это бред. Какой срок? Если бы не ты, Марк бы сейчас гулял по клубам, а я бы гнил в неведении, кто меня переехал. Ты меня вытащил из этой лжи. В моих глазах ты… ты вообще не должен там быть. На скамье этой подсудимой. — Закон считает иначе, Сева. Я был в машине. Я не пошёл к тебе, и я не вызвал скорую сразу. Сева сжал кулак и ударил им по своему фиксатору на колене. — Да к черту этот закон! Я — потерпевший, понимаешь? Это мое тело поломано, это моя жизнь замерла. И я говорю им: «Я не имею к нему претензий!». А они мне в ответ суют бумажки. Следователь смотрит на меня как на дурачка и говорит: «Всеволод, это дело публичного обвинения, примирение сторон тут не работает так просто». Сева замолчал, его трясло от бессилия. — Понимаешь, Савелий… Я чувствую себя предателем. Ты сделал всё, чтобы спасти свою душу, а я теперь вынужден быть инструментом, который тебя посадит. Я приду в суд, я буду давать показания, и каждое мое слово о той ночи будет забивать гвоздь в твой приговор. Я хочу остановить это, хочу крикнуть: «Оставьте его, он уже наказал себя сам!», но эта машина… она не слышит. Она просто перемалывает факты. — Тебе придется это сделать, Сева, — тихо ответил Савелий. — Ты должен сказать правду. Даже если она против меня. — Это несправедливо, — прошептал Сева, глядя на свои руки. — Я тебя простил, родители мои к тебе вообще претензий не имеют. А государство — имеет. Получается, мое прощение для них ничего не значит? Будто я — просто «объект под номером таким-то», а не человек. Савелий положил руку на плечо друга. В этом жесте было больше силы, чем во всех защитительных речах. — Твое прощение значит для меня больше, чем решение суда, Сева. Суд даст мне срок, а ты дал мне возможность снова смотреть в зеркало. Это разные вещи. Не мучай себя. Сева закрыл глаза. Он чувствовал этот страшный разрыв: его сердце говорило, что Савелий чист, а его статус «потерпевшего» обязывал его стать соучастником юридической расправы над другом. Он понял, что иногда сложнее всего — не простить врага, а быть вынужденным свидетельствовать против того, кого уже считаешь братом. Они поднялись со скамейки. Сева тяжело оперся на костыли, поправил лямку рюкзака. Лицо его на миг исказилось от резкой боли, прострелившей бедро, но он лишь крепче сжал зубы. — Пойдем до магаза дойдем, — сказал он, вытирая пот со лба. — Чипсов хочу, сил нет. Вредного чего-нибудь. — Сев, ну куда ты? — Савелий обеспокоенно заглянул ему в лицо. — Давай я сам мигом сбегаю, принесу что хочешь. Отдыхай. — Нет, — отрезал Сева, и в его голосе прозвучало упрямство. — Я слишком долго сидел в четырех стенах. Я хочу сам дойти до этого чертова прилавка. Он двинулся вперед. Каждый шаг давался ему с трудом: было видно, как напрягаются плечи, как он закусывает губу, когда вес переносится на слабую ногу. Гипса уже не было, но мышцы отвыкли от нагрузки, и каждое движение прошивало тело тупой болью. Но апатии в нем не было — наоборот, в глазах горел какой-то злой азарт человека, который отвоевывает себя у немощи. Савелий смотрел на Севу рядом и про себя повторял строчки из народной песни: «Я пойду-пойду погуляю, белую берёзу заломаю…» Они не успели отойти от общежития, когда тишину двора разорвал визг тормозов. Черный, лоснящийся автомобиль Марка вылетел из-за угла и стал под одной з берёз и перерезал им путь. Савелий похолодел Дверь распахнулась. Марк не вышел — он вылетел из машины. Лицо его было серым, глаза безумными. — Сука! — взревел он, бросаясь прямо на Севу. — Хули ты выжил?! Почему ты здесь ходишь?! Марк с силой толкнул Севу в грудь. Тот, не успев среагировать, полетел на асфальт. Костыли с грохотом отскочили в сторону. Сева ударился плечом, вскрикнул, но тут же, на чистом адреналине, начал скрести ладонями по земле, пытаясь подняться, не давая слабости взять верх. — Ты что творишь, урод?! — Савелий бросился наперерез, хватая Марка за куртку и оттаскивая его от друга. Завязалась драка. Марк был крупнее, злее и охвачен той самой яростью, которая делает человека сильнее в разы. Он смял сопротивление Савелия, градом ударов вмиг заталкивая его к стволу одного из деревьев, спина ныла от ударов о шершавую берёзовую кору. — Ну и что ты сделаешь? — прохрипел Савелий, глядя в перекошенное лицо бывшего друга. — Меня убьешь? Ты себя уже убил, Марк. Тебя нет больше! — Ну убью и правильно сделаю! — Марк нанес мощный удар в скулу, от которого у Савелия потемнело в глазах. — Ты сдохнуть должен за Дениса! Это ты его в могилу свел! — За то, что я правду сказал? — Савелий сплюнул кровь под ноги Марку. — За то, что не стал гнидой, как ты, да? — Да… пизда! — Марк снова замахнулся. Савелий чувствовал что-то тяжелое и твердое, что упиралось ему в бок во время их борьбы. Он думал, это ключи или тяжелый бумажник в кармане Марка, но в следующую секунду реальность взорвалась. — Ну убей меня тогда, — Савелий посмотрел ему прямо в зрачки, в которых не осталось ничего человеческого. — Давай, ты же это м… Договорить он не успел. Марк молниеносно выхватил из-за ремня пистолет. Короткий лязг затвора — он снял его с предохранителя в долю секунды. Глухой, страшный хлопок выстрела в упор разорвал воздух. Савелий вздрогнул. Его глаза расширились, губы шевельнулись, пытаясь завершить фразу, но жизнь ушла быстрее слов. Он медленно, спиной по стене, начал скатываться вниз. Оставив на белой коре темный след, он замер у корней. Навсегда. Марк, тяжело дыша, медленно повернулся к Севе, который в ужасе застыл на земле, подтянув к себе одну ногу. Марк поднял руку с пистолетом, целясь в голову свидетеля, его палец начал давить на спуск… — Стоять, мразь! — раздался дикий крик. Из дверей общаги, увидевший драку из окна, вылетел Богдан. Он несся со скоростью локомотива. Не давая Марку нажать на крючок во второй раз, Богдан на полном ходу врезался в него, сбивая с ног и впечатывая в асфальт. Пистолет отлетел в сторону. Наступила тишина, прерываемая едва различимым шелестом листьев. Савелий находился в тени зелёной кроны берёзы, и его русые волосы тихо шевелил легкий июньский ветерок. Он больше не был соучастником. Он был свободен. Сева сидел на асфальте, нелепо подогнув здоровую ногу. Его костыли валялись по сторонам, как поломанные ветки после урагана. В ушах стоял плотный, ватный звон от выстрела, сквозь который прорывался утробный рык Богдана — тот навалился на Марка всем телом, вминая его лицо в пыльный бетон, заламывая руки так, что хрустели суставы. — Сева! Телефон! Вызывай ментов, сука, скорую зови! — орал Богдан, чье лицо побагровело от напряжения. — Севка, очнись! Но Сева не слышал. Он смотрел мимо Богдана, мимо бьющегося в истерике Марка. Его взгляд был прикован к берёзе. Там сидел Савелий. Именно «сидел» — так показалось Севе в первые секунды. Поза была почти естественной, расслабленной, как будто он просто притомился от долгой прогулки и решил перевести дух в тени. «Савелий, ну чего ты? — пронеслось в голове у Севы. — Вставай. Ты же обещал, что будешь рядом. Что ты сидишь?» Сева ждал, что сейчас Савелий, как обычно, поправит свои короткие русые волосы, чертыхнется и протянет ему руку, чтобы помочь подняться. Но Савелий молчал. Его голова чуть склонилась на грудь, а глаза, еще минуту назад горевшие отчаянным светом, теперь смотрели в одну точку на траве — неподвижно и пусто. На его светлой футболке, прямо напротив сердца, расплывалось пятно. В тени оно казалось не красным, а черным, глубоким, как колодец. — Сав… — шепнул Сева. — Пошли в магаз… чипсов же… Богдан снова что-то прокричал, Марк под ним что-то выл, в окнах общаги начали появляться люди, кто-то уже визжал на балконе второго этажа. Но для Севы мир схлопнулся до этого пятачка у здания. Он вдруг ясно вспомнил слова Савелия: «Ни одно прощение мне не поможет». И сейчас, глядя на неподвижное тело друга, Сева понял — Савелий не лгал. Он нашел единственный выход из своего «Дамаска». Он прошёл его до конца. Сева протянул руку, пытаясь дотянуться хотя бы до ботинка Савелия, но пальцы лишь царапнули холодный, равнодушный асфальт. В небе над Тверью, чистом и праздничном после Троицы, медленно плыло белое облако, а внизу, в тени обшарпанной общаги, закончилась история Савла, который так и не успел стать Павлом до конца, но умер человеком.