Глава XI. Петров пост

В кабинете следователя пахло дешевым кофе и старой, впитавшей сырость бумагой. За окном Тверь заливало серым июньским дождем, и этот холодный свет делал лицо следователя серым и усталым. Сева осторожно, словно хрупкую реликвию, положил на заваленный папками стол серую тетрадь в потрепанной обложке. — Это показания убитого, — сказал он. Следователь не спешил. Он откинулся на спинку скрипучего кресла и побарабанил пальцами по столу. На его столе уже лежало несколько ходатайств от адвокатов Могутовых. — Сева, ты пойми, — Громов вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось давление, которое на него оказывали последние три дня. — Семья Марка — люди непростые. Там такие ресурсы, что дело может рассыпаться до суда. Адвокаты настаивают на состоянии аффекта, говорят, Савелий сам спровоцировал конфликт, «довел» друга до срыва. Что это была трагическая случайность на фоне личной неприязни. У меня нет свидетелей, которые подтвердили бы умысел. — Случайность? — Сева горько усмехнулся и подтолкнул тетрадь ближе. — Савелий знал, что его убьют. Он задокументировал свою смерть до того, как Марк нажал на курок. Откройте последнюю страницу. Громов нехотя взял тетрадь. Он читал долго, медленно пробираясь сквозь корявый, «пьяный» почерк, спотыкаясь на ошибках в словах «иЗповедь» и «Щитаю». По мере чтения его лицо менялось — исчезала казенная усталость, а губы плотно сжались в узкую нить. Когда он дошел до фразы об угрозах Марка «сгноить за признание», в кабинете повисла такая тишина, что стал слышен гул работающего в коридоре кулера. — Он хотел сдаться, — тихо добавил Сева. — Он написал здесь, что готов ответить по закону. Марк убивал не друга, а убивал чистосердечное признание. Следователь перевернул страницу, посмотрел на размытые буквы «сдохни» и медленно закрыл тетрадь. Он понимал: эта тетрадь — не просто личный дневник. В суде, где адвокаты Могутова будут строить защиту на «случайном выстреле», этот блокнот станет выстрелом ответным. Самым громким. — Это приобщим к делу, — полицейский посмотрел на Севу совсем другим взглядом, без тени сомнения. — Экспертиза подтвердит почерк и дату. Теперь аффектом тут и не пахнет. Это чистый, холодный мотив — устранение свидетеля. Сева поднялся, опираясь на костыли. Боль в колене была острой, но в груди впервые за долгое время стало чуть легче. — Знаете, капитан... — Сева задержался у двери. — Он мёртвый говорит честнее, чем все эти живые адвокаты. Полицейский ничего не ответил, лишь крепче сжал серую тетрадь своими крупными пальцами. На сегодня кофе и бумага больше не имели значения. Савелий Преображенский наконец-то начал давать свои главные показания. *** Пока в кабинете следователя серая тетрадь становилась главным обвинителем, в камере СИЗО-1 города Твери время превратилось в густой, липкий кисель. Марк Могутов сидел на узкой шконке, уставившись в одну точку на стене, где штукатурка вздулась от сырости. На нем не было привычного брендового худи — только казенная роба, которая висела на нем мешком, подчеркивая, как сильно он осунулся за эти дни. Без укладки и привычного дерзкого взгляда Марк выглядел непривычно маленьким. Он не был демоном или гением зла. Он был обыкновенным трусом, чья совесть атрофировалась под слоями вседозволенности. И теперь, когда эти слои содрали, под ними обнаружилась пустота. Адвокаты, которых отец присылал к нему каждый день, говорили много и быстро. «Аффект», «провокация со стороны потерпевшего», «непреднамеренное». Марк слушал их, кивал, но внутри него не было ни капли раскаяния — только жгучая, едкая жалость к самому себе. Он ненавидел Савелия. Не за то, что убил его, а за то, что тот «подставил» его своей внезапной честностью. — Придурок... — прошипел Марк, кусая заусенцы на пальцах. — Зачем ты полез? Жили бы как люди... Но в тишине камеры, прерываемой лишь далеким лязгом засовов, его собственные мысли начали играть с ним в злую игру. Марк вспомнил лицо Савелия в тот последний момент у кирпичной стены. Савелий ведь не дрожал. Он смотрел прямо, почти с облегчением. И эта деталь мучила Марка больше всего. Он осознал страшный, зеркальный контраст их судеб: Савелий, лежащий в гробу под белым саваном, ушел чистым. Он выплеснул свою грязь в тетрадь, он заговорил, он сорвал с себя цепи страха перед Марком и законом. Он умер, но он сделал это как свободный человек, который сам выбрал свой финал. А Марк? Он был жив. Его сердце билось, он ел баланду, он дышал. Но он был в клетке. И эта клетка была не только из стальных прутьев СИЗО. Его истинная клетка — это бесконечная ложь, это страх перед отцом, это понимание, что он никогда больше не будет «хозяином жизни». Он заперт внутри собственного ничтожества, из которого нет выхода ни за какие деньги. Марк взглянул на свои руки. Они слегка подрагивали. Он понял: Савелий выиграл. Мертвый, неграмотный, «мажорик» Савва оказался сильнее его. Марк повалился на жесткий матрас и закрыл глаза, но темнота не принесла покоя. Там, за веками, он снова и снова видел Савелия, который уходил в свет, оставляя Марка гнить в этой камере, где даже воздух казался пропитанным предательством. *** Вечером в комнате Севы и Богдана, когда последний вышел в душ, зазвонил следователь. — Всеволод, слушай внимательно, — голос следователя звучал устало, на заднем плане слышался шелест бумаг. — В среду назначено первое заседание. Юридически ситуация сейчас крайне запутанная, дел несколько, и завтра суд будет решать, объединять ли их в одно производство. Следователь сделал паузу, давая Севе возможность сосредоточиться. — Смотри, какая раскладка. Первое — дело о ДТП. Поскольку Денис Виноградов мертв, уголовное преследование в его отношении прекращено в связи со смертью подозреваемого. Но Могутов идет там как соучастник — за подстрекательство к бегству и сокрытие улик. Здесь ты — единственный потерпевший. — А как же дело об оставлении в опасности? — тихо спросил Сева, перебирая пальцами край серой тетради. — Завтра суд решит: если дела объединят, то Марка будут судить сразу за всё: и за то, что тебя переехал, и за то, что Саву застрелил. И причём, если объединят, то будет суд присяжных. Для нас это лучше. Но и хуже, вдруг адвокаты мозги запудрят. Ты готов? — Готов, — ответил Сева, чувствуя, как внутри всё каменеет. — Я приду. — И Богдана предупреди, он свидетель. До среды, Всеволод. Сева положил трубку. В комнате пахло ванилью, табаком и свежим бельем, которое застелил Богдан. В среду всё должно было закончиться. Или, наоборот, только начаться. Закон больше не был для Марка пустым словом — теперь закон говорил голосом парня, который когда-то просто хотел «ответить по совести». Богдан вошел в комнату. От него веяло ядреным ароматом банного мыла и свежестью. Он интенсивно тер голову полотенцем, отчего его тёмные волосы смешно топорщились в разные стороны. — Фух, ну и жарища в душевой, — выдохнул он, бросая полотенце на спинку стула и оставаясь в одних спортивках. — А шо ты такой сидишь, Сев? Будто призрака увидел. Сева, все еще сжимавший телефон в руке, поднял глаза на друга. — Мент звонил. Следователь. Богдан сразу перестал возиться с вещами. Он замер, внимательно глядя на Севу. — Ну? Шо кажет? Сева пересказал всё: и про среду, и про то, что Виноградова вычеркнули из-за самоубийства, и про то, как теперь перекрутили статус Савелия. Когда Сева дошел до момента про тетрадь и угрозы, Богдан одобрительно хмыкнул. — В середу, значит... — Богдан сел на свою кровать, вытирая капли воды с плеч. — То есть завтра они решат, валить ли всё в одну кучу. И правильно. Пускай судья видит, что этот Марк — не просто «случайный стрелок», а последовательная гнида. Сначала тебя на дороге бросил, а потом единственного свидетеля убрал. Богдан ненадолго замолчал, глядя на пустую застеленную кровать Савелия. — Значит, Савелий теперь официально «потерпевший по угрозам»... Ишь ты. Тетрадка-то выстрелила посильнее его пистолета. Получается, Могутову теперь не отвертеться от «преднамеренного». Это ж ему, Севка, реально могут на всю катушку впаять. Не просто пятерку за неосторожность, а так, чтоб он там, в этой клетке, и поседел. Сева кивнул. — Мент сказал, что для нас так лучше. Чтобы присяжные видели всю картину целиком. И тебя просили быть. Как свидетеля. — Буду, — отрезал Богдан. Он встал и подошел к окну, за которым Тверь окончательно погрузилась в синие сумерки. — Я за этим гадом до самой зоны присматривать буду, если надо. Чтобы он каждую секунду помнил, за что сидит. За тебя. И за того парня... который «зделал» всё правильно. *** Ночь в общежитии была густой и неподвижной, как застоявшаяся вода. Сева лежал на спине, уставившись в серый прямоугольник потолка. Сон не шёл — вместо него в голове по кругу прокручивались строчки из тетради, перемешиваясь с резким запахом табака и ванили, который, казалось, въелся в сами стены комнаты. В какой-то момент Севе почудилось, что в коридоре раздался знакомый, чуть ленивый шаг. Вот сейчас скрипнет дверь, в проёме покажется силуэт в дорогом худи, и Савелий, не зажигая света, бросит ключи на тумбочку и скажет: «Сева, не спишь?». Сердце Севы пропустило удар, он замер, боясь даже вздохнуть, вслушиваясь в темноту. Справа раздался тяжёлый, надсадный звук — затяжной хрип, переходящий в уверенный, богатырский храп. Сева вздрогнул и повернул голову. На соседней кровати — той самой, где ещё неделю назад спал Савелий — раскинулся Богдан. Он спал безмятежно, по-хозяйски закинув руку за голову, и его ровное, шумное дыхание заполняло всё пространство комнаты. Это был звук живого, здорового тела, звук реальности, который безжалостно вытеснял призраков. Сева почувствовал странный укол — смесь облегчения и щемящей тоски. На кровати Савелия теперь храпел Богдан. Это было правильно, это было про жизнь и безопасность, но в этой правильности скрывалась жестокая правда: место Савелия официально занято. Прошлое окончательно стало историей. Он снова откинулся на подушку. Ноги ныли — тупая, тянущая боль в колене напоминала о каждом шаге, сделанном за день. Сева закрыл глаза, пытаясь ухватиться за ускользающий образ друга, но перед внутренним взором стоял только Савелий и кривая надпись: «Жизнь боль, когда ты... сдох». Храп Богдана на мгновение прервался, тот что-то невнятно пробормотал во сне — кажется, снова что-то на своём южном диалекте — и перевернулся на бок. Сева глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. До среды оставалось совсем немного. До рассвета — ещё меньше. Он знал, что не уснёт, но теперь это была не та липкая бессонница страха, что мучила его после аварии. Это была бессонница человека, который ждёт утра, чтобы выйти на последний бой.