Глава X. Послание Савла

Вечерняя Тверь встретила их прохладой, которая после душного Владимира казалась почти целебной. Ноги Севы налились свинцом, суставы горели, а в колене пульсировала острая, колющая боль — расплата за несколько самостоятельных шагов. Казалось, каждый метр Привокзальной площади дается ему через силу. Они осели на пустую скамейку под высоким фонарем, не дойдя до стоянки такси. Сева с облегчением откинул костыли в сторону и потянулся за своей электронкой. Богдан молча выудил из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и затянулся, выпуская густой дым в светлеющее небо. Несмотря на то, что стрелки часов приближались к десяти вечера, в Твери стояли те самые призрачные июньские сумерки, когда солнце уходит за горизонт лишь наполовину. — Я знаешь, чего не понимаю, — тихо произнес Сева, и синий огонек его устройства осветил его лицо. — Какой смысл в том, чтобы человека убивать? Ну вот физически... нажать на курок. Что это дает? Богдан долго смотрел на кончик своей сигареты, прежде чем ответить. — Сева, если б я знал... Но я не знаю. — Нет, ты вдумайся, — Сева повернулся к нему, в его глазах отразилось недоумение ребенка, столкнувшегося с чем-то запредельным. — Как можно своими руками взять и застрелить? Не случайно, не в аварии, а вот так — глядя в глаза, снять с предохранителя. Это же уму непостижимо. Богдан глубоко затянулся, разглядывая пустые трамвайные пути. — Знаешь, Сев... я много об этом думал, пока мы ехали. Люди убивают, когда внутри них самих всё уже мертво. Марк ведь... наверное... убивал свидетеля своего ничтожества. Он же и на тебя тогда накинулся. Ты для него живое напоминание о том, что случилось. А Савелий был для него зеркалом. Только тем, кто поступил... правильно что ли. Богдан стряхнул пепел на асфальт и добавил жестче: — Он убил его за то, что Савелий... может... нашел в себе силы стать человеком, а Марк — нет. Это была месть слабого сильному. Савелий ведь в тот момент был сильнее, понимаешь? Даже без волыны. Сева ничего не ответил. Он смотрел на шпиль вокзала, чувствуя, как внутри него кристаллизуется эта страшная мысль: Марк убил Савелия за то, что тот осмелился измениться. На площади было почти пусто. Редкие прохожие спешили домой, не обращая внимания на двух студентов, один из которых едва держался на скамейке от боли в ногах. Светло-голубое небо Твери не хотело темнеть, словно отказываясь признавать, что этот день закончился похоронами. — Ладно, — Богдан затушил окурок о подошву. — Хватит философии на сегодня. Поехали «домой». Он достал телефон и вызвал такси. Через пять минут желтая машина с шашечками подкатила к бордюру. Богдан привычно подхватил костыли, помог Севе подняться и втиснуться на заднее сиденье. Машина тронулась, увозя их в сторону общежития — туда, где на третьем этаже их ждала комната, в которой теперь всегда будет слишком много свободного места. *** Утро в общежитии было тяжелым и душным. Сева, закусив губу до белых пятен, сделал несколько шагов от своей кровати до окна, не касаясь костылей. Ноги дрожали, в колене стреляло, но он упрямо игнорировал боль. Ему нужно было чувствовать землю. Впервые за два года он решился подойти к шкафу Савелия. Раньше это было запретной зоной, территорией «другой жизни». Сева открыл дверцу. На него пахнуло смесью дорогого стирального порошка и чего-то неуловимо городского. На плечиках висели идеальные джемперы, тонкие хлопковые футболки и брюки, которые Савелий всегда надевал на экзамены. На средней полке стоял флакон парфюма — тяжелое темное стекло. Сева взял его в руки, снял колпачок. Аромат был сложным: терпкий табак, переходящий в сладкую, обволакивающую ваниль. Запах самого Савелия в те вечера, когда он возвращался из баров. Сева занес палец над распылителем, хотел пшикнуть на запястье, чтобы хоть на мгновение вернуть присутствие друга в эту пустую комнату, но вовремя остановился. Это казалось кощунством — воровать его запах. Он аккуратно поставил флакон обратно, между аккуратными стопками белья. Внезапный, сухой стук в дверь заставил Севу вздрогнуть. — Заходите, открыто... — негромко отозвался он, прикрывая дверцу шкафа. В дверном проеме показался Александр Борисович Абрикосов, замдекана истфака — человек суетливый, занятый общежитием. — Сева, здравствуй, — Абрикосов быстро оглядел комнату. — Вещи разбираешь? Похвально, похвально. — Да, Александр Борисович, вот... смотрю, — Сева отвел взгляд. — Ты там давай, оперативнее освобождай полки-то. К вечеру заочник заедет. Сева замер, медленно поворачиваясь к замдекана. — Какой заочник? — Самый обычный, Сева. Сессия у людей, мест в общаге не хватает, сам знаешь. Процесс идет, — Абрикосов поправил очки. — А можно... можно не надо? — голос Севы прозвучал сипло. — Игорь Сергеевич, ну какой заочник? — Ну как не надо, Всеволод? Правила одни для всех. Постельное сдай коменданту. Сева, не выдержав, сел на кровать Савелия. Пружины мягко прогнулись под ним. — Я вас прошу... еще даже девяти дней не прошло. Понимаете? Человек только ушел, а вы уже на его место кого-то пихаете. Абрикосов поморщился, как от зубной боли. — У нас тут государственное учреждение, а не склеп. Ты еще зеркала занавесь здесь, чтоб точно траур был. Сева, будь реалистом. Помер и помер. Несчастный случай, криминал, бывает. Жизнь-то продолжается. — Не говорите так! — Сева вскинул голову, и в его глазах блеснула нескрываемая ярость. — «Помер и помер»? — Слушай, Преображенский, — Абрикосов перешел на сухой тон. — Давай без гистриона. Вещи собери, в камеру хранения снеси или родителям отправь. Место должно быть готово к шести часам. — А можно... — Сева перевел дыхание, пытаясь успокоиться. — Переселить ко мне Мельниченко? — Богдана? — Абрикосов удивленно поднял бровь. — Он же в другой комнате, у него там всё схвачено. — Да, Богдана, — Сева вцепился пальцами в покрывало Савелия. — Я просто... Короче, Александр Борисович. Либо переселяйте Богдана сюда, либо я в эту комнату ни одного человека не впущу. Буду спать у порога, но не дам тут чужаку койку застилать. Имейте совесть, в конце концов. Абрикосов посмотрел на решительное лицо студента, на его дрожащие без костылей ноги и на закрытый шкаф с дорогими вещами убитого парня. Что-то в этом взгляде заставило его отступить. — Ладно, — буркнул замдекана. — С Богданом сам договаривайся. Если он напишет заявление — я подпишу. Но чтобы к завтрашнему дню вещи... этого... Преображенского были упакованы. Понял? Абрикосов вышел, громко хлопнув дверью. Сева остался сидеть в тишине. Он снова открыл шкаф, достал духи Савелия и просто уткнулся в них лицом, вдыхая остатки табака и ванили. Он отстоял эту крепость. Пока что. *** Богдан затащил в комнату две огромные спортивные сумки и с грохотом бросил их у порога. Вид у него был помятый, но решительный. Он обвел взглядом нетронутый шкаф Савелия и Севу, который так и сидел на краю кровати, не в силах нарушить порядок вещей. — Ну, — Богдан вытер пот со лба, — коменда добро дала, штамп в пропуске с новой комнатой есть. Давай, Сев, вместе разберем. Одному-то оно всегда тошнее. Сева тяжело вздохнул, поднялся, придерживаясь за стенку, и они открыли шкаф. Вдвоем они начали методично перекладывать вещи на кровать. Стопка джемперов, рубашки, брендовые джинсы — на фоне казенного покрывала общежития всё это выглядело как обломки какой-то другой, роскошной цивилизации, которая внезапно пошла ко дну. — Слушай, — Сева замер, держа в руках ту самую футболку, в которой Савелий был в день их последней прогулки, — а может, родителям его набрать? У меня номер отца есть. Ну, вдруг им это надо... Память всё-таки. СДЭКом отправим. Богдан остановился, разглядывая коробку с дорогими туфлями. — Севка, ты подумай головушкой. У его бати — сеть магазинов. Там дома, небось, гардеробные размером с нашу общагу. На фига им эти баулы с ношеными тряпками? Только матери лишний раз сердце рвать, когда она коробку откроет, а оттуда его духами пахнет. — Но это же его вещи, Богдан, — тихо возразил Сева. — Это не просто тряпки. Он их выбирал, он в них... жил. Нельзя же это просто в мусорку или раздать. — Про мусорку я не говорил, — Богдан присел на корточки, собирая зарядки и наушники с полки. — Но ты прикинь: отец Савелия — мужик суровый. Для него эти вещи — символ того, что сын от него свалил в нашу дыру. Я бы на твоем месте позвонил, но не спрашивал «нужно ли», а просто сказал: «Виктор Сергеевич, мы тут вещи Савелия собрали, скажите, куда деть». Сева кивнул, достал телефон, но палец замер над контактом «Виктор Сергеевич». — А если он скажет: «Сожгите их к черту»? Или просто трубку бросит? — Не бросит, — Богдан встал и положил руку Севе на плечо. — Он на похоронах на тебя смотрел как на последнего, кто его сына живым видел. Позвони. А если скажет, что не надо... — Богдан замялся. — Тогда в церковь отнесем. Там раздадут кому нужнее. Савелий бы, наверное, не обиделся. Он под конец как-то... ближе к этому всему стал. Сева решился. Набрал номер. Трубку взяли после третьего гудка. Голос отца Савелия был сухим, как наждачная бумага. — Алло, Виктор Сергеевич? Это Сева... Березин из Твери. Мы тут... вещи Савелия из комнаты забираем. Хотел спросить, вам переслать? Тут много всего... хорошего. На том конце провода повисла тяжелая пауза. Богдан замер, перестав шуршать пакетами. — Сева... — голос отца дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Оставь себе, что подойдет. Или ребятам раздай. Матери не надо это видеть, она и так на таблетках. А мне... мне его самого не хватает, а не шмоток. Слышишь? Сделай с ними, что посчитаешь нужным. Я тебе доверяю. Когда в трубке раздались короткие гудки, Сева медленно опустил руку. — Сказал — нам оставить. Или раздать. Не хочет он их видеть. Богдан посмотрел на гору одежды на кровати. — Ну... значит, будем сортировать. Тебе джемперы как раз по росту будут, когда плечи подкачаешь. А остальное — по уму пристроим. Давай, Севка, работаем. Сева методично складывал стопку футболок, стараясь не думать о том, что еще неделю назад они висели на живом человеке. Когда шкаф опустел, он сел на пол у прикроватной тумбочки. Это было более личное пространство. На верхней полке лежали лекционные тетради, ворох распечаток по политологии и три книги: поношенный томик Макиавелли, современный детектив и что-то по истории дипломатии. — Дай гляну-ка, — Богдан, по-хозяйски отодвинув Севу плечом, залез вглубь ящика. Его ростовский говор в замкнутом пространстве комнаты звучал особенно густо. — Шо тут у него еще заначено? Богдан выгреб горсть мусора: пустые пачки от «Кэмела», чеки из кофейни и вдруг замер, вытянув ярко-синюю упаковку презервативов. Распечатанную. — А Савелий-то был не промах, — хмыкнул Богдан, вертя пачку в руках. — Гляди, жил на полную катушку. — Выкинь, — отрезал Сева, морщась. Ему было неприятно копаться в этой стороне жизни друга. — А вдруг пригодится? — Богдан задорно блеснул глазами. — Кому? — Сева устало посмотрел на него. — Ну, тебе. Мало ли, девчонку найдёшь, оправишься вот, на танцы пойдёшь... — Выкидывай, Богдан. Мне такое не надо. Пока. Богдан, картинно вздохнув, отправил пачку в мусорный пакет и полез дальше. Из самого дальнего угла он выудил потрёпанную общую тетрадь в серой обложке. По виду — совсем не лекционная, скорее домашний блокнот. — Смотри, шо-то написано, — Богдан передал её Севе. Сева открыл первую страницу. Почерк у Савелия был размашистый, небрежный. Он начал читать вслух, и голос его звучал странно в тишине комнаты: — «Чтобы застирать пятно от вина, надо посыпать его солью и залить кипятком»... — Это шо за филиал отрывного календаря? — прыснул Богдан. — Он в домохозяина играл? — Тут дальше... — Сева перелистнул страницу. — «Рецепт плова. Возьмите килограмм баранины, промойте рис до чистой воды...» Чё-то записи у него тут странные. Он листал дальше, натыкаясь на обрывки планов: «Концерт Токсиса завтра», «Денис, бухаем», «Забрать куртку из чистки». Сева захлопнул тетрадь: — Ясно. Обычный быт мажора. Богдан, однако, тетрадь забрал и начал быстро пролистывать её к концу, где страницы были чистыми. Внезапно он замер. — Стой. Севка, гляди. Тут почерк, будто давил на ручку сильно. Сева наклонился. На исписанной странице, прямо посредине, крупными неровными буквами было выведено: «Жизнь — боль, когда ты... сдох». Сева на мгновение перестал дышать. — Чё? — Во, смотри, — Богдан ткнул пальцем в бумагу. — Прямо так и написано. Сева взял тетрадь обратно. Строчка выглядела жутко. Она не была похожа на глубокую философию, скорее на злую, пьяную или предельно отчаянную шутку. Но в контексте того, что произошло в Троицын понедельник, от этих слов веяло могильным холодом. — Это он, наверное, после аварии написал, — тихо предположил Богдан, и его южный акцент вдруг исчез, сменившись серьезностью. — Когда Денис... ну, ты понял. Или когда понял, что назад дороги нет. Сева смотрел на надпись. «Когда ты сдох». Савелий будто предсказал собственное состояние — состояние живого трупа, которым он был последние сорок дней, пока не нашел в себе силы искупить вину. — Или он имел в виду Марка, — прошептал Сева. — Что жизнь превращается в ад, когда ты внутри умираешь как человек. Он медленно закрыл тетрадь и положил её в стопку «оставить». Этот «филиал отрывного календаря» вдруг стал самым ценным, что осталось от Савелия — документом его личного конца и его страшного прозрения. Когда вещи были разобраны, Богдан, ворча что-то про «косари за стирку», собрал узлом старое постельное и ушел вниз к комендантше. Сева, который к тому моменту перебрался на свою кровать, снова взял в руки серую тетрадь. Он перевернул исписанные рецептами и бытовыми заметками страницы, добравшись до самого конца. Почерк здесь изменился до неузнаваемости: буквы то топорщились, то сползали вниз, кое-где бумага была размыта, будто на нее что-то пролили. Сева начал читать вслух. Он читал медленно, невольно выговаривая слова именно так, как они были написаны — со всеми ошибками, которые обнажали тупую, пьяную боль автора: — У меня такое ощущение, что я умераю. Я не понимаю пачему этот гондон и его прихлебатель Денис не признаються в аварии. Они думают, что они безсмертные, но Бог всё видит... Сева сглотнул. Сердце забилось где-то в горле. — Я знаю, что я такой же... — он запнулся на матерном слове, но дочитал, — как и они. Я себя ненавижу. Сука, я сидел там рядом с ними, я орал на Дениса ёбнутово, чтобы он остановился и вернулся к Севе на дороге. Но этот чёрт не захотел. Он попёр дальше, а Марк орал, что нушно скрываться... Сева почувствовал, как к глазам подступили слезы. Он физически ощутил тот ужас, который творился в салоне белой машины. — Если бы я мог предотвратить всё это, я бы это зделал. Я ненавижу себя за то, что я там был. Сука, Савелий, блять, ебучий ты чмошник... сдохни. Последнее слово сорвалось на шепот. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату ввалился Богдан, прижимая к груди стопку казенного желтоватого белья. — Дали бельё, ща застелю, — бодро бросил он, но тут же осекся, заметив лицо Севы и тетрадь в его руках. — Что читаешь? Манускрипты? Сева ничего не ответил. Он просто молча протянул Богдану тетрадь. Богдан, нахмурившись, взял. Его глаза быстро забегали по неровным строчкам. Ростовский акцент куда-то исчез, когда он дошел до места про аварию. Тишина в комнате стала звенящей. — Ну и русский язык у него... — наконец выдавил Богдан, возвращая тетрадь. Его голос звучал глухо и неестественно. — Савелий... сдохни. Богдан отвел взгляд и начал с остервенением трясти простыню, расправляя ее над голым матрасом. — Слышь, Сев... Он ведь это всерьез. А мы-то думали — мажор, весело ему... Сева дрожащими пальцами перевернул страницу. Бумага здесь была исчеркана какими-то кругами, а в самом центре, почти прорвав лист острием ручки, чернела надпись. Он прочитал её вслух, и его голос в пустой комнате прозвучал безжизненно: — Если я сейчас обожрусь водки и сдохну как последняя блядь, то будет чесно... Он намеренно выделил это «чесно» без буквы «т», и от этой детской ошибки в контексте смертного желания по спине пробежал холодок. — Да, он тут бухал, кстати, пока ты в больнице лежал, — Богдан, не отрываясь от заправки одеяла в пододеяльник, глухо отозвался. — Не постоянно, но сильно. Потом бегал блевать до толкана, да так, что во всем крыле слышно было. Сева перелистнул еще несколько пустых листов. Записи стали чуть четче, будто Савелий на мгновение протрезвел или просто взял себя в руки. — Севодня выписали Севу... — прочитал он. — Так, а это интереснее, — Богдан бросил одеяло и подошел поближе, заглядывая через плечо. Сева продолжил: — ...меня отпиздил Богдан... Сева замолчал и медленно поднял глаза на друга. Взгляд был не обвиняющий, а скорее вопросительный, тяжелый. Богдан не отвел глаз. Он выпрямился, и в его лице проступила та суровая честность, которая была ему свойственна. — Было, — коротко бросил Богдан. — Я этого не отрицаю. Это было в коридоре, когда он тебе таз принёс. Ты ж мне сам рассказал, что это Преображенский, Виноградов и Могутов. Ну и... сорвался. Вдарил ему пару раз в коридоре... а потом ещё.. Сева снова опустил взгляд в тетрадь. Там, сразу под строчкой про драку, шла последняя фраза, написанная очень мелко и аккуратно: — И правильно зделал. Он что, мазохист? Сева закрыл тетрадь и положил на нее ладонь. Богдан замер с краем пододеяльника в руках. Его лицо на миг исказилось, будто он заново переживал ту ярость, которая душила его в коридорах общежития. — Знаешь, Сев... — Богдан сел на стул напротив, тяжело упершись локтями в колени. — Я ведь его тогда ненавидел больше всего на свете. Вот прямо до хруста в зубах. Смотрел на его шмотки — и мне хотелось его просто в асфальт закатать. За тебя, за то, что он такой... холёный. Он на секунду замолчал, подбирая слова, его ростовский акцент стал жестче, отрывистее. — И когда Марк его... там, у общаги... — Богдан запнулся, глядя в пол. — Честно тебе скажу: мне его не жалко было. В первую секунду, когда Могутов его избивал, у меня в голове только одна мысль была: «Так тебе и надо, сука. Получай своё». Я даже не сразу бросился, понимаешь? Я смотрел, как Марк его в угол вжимает, и думал, что это просто справедливость такая. Кривая, уродливая, но справедливость. Богдан поднял на Севу глаза, и в них была неприкрытая, горькая правда. — А потом, когда хлопок этот раздался... когда он упал... вот тут будто тумблер переключили. Весь мир перевернулся. Я увидел, что Марк на тебя ствол наводит, и понял: Савелий-то не просто по морде получал. Он там за вас-то обоих стоял. Я понял, шо он не мазохист был, Сев. Он... ну я не знаю, как это выразить. Сева закрыл тетрадь и положил на неё ладонь, словно запечатывая эту исповедь. — Ты не представляешь, как он поменялся за эти дни, Богдан, — Сева посмотрел в окно, за которым медленно догорал июньский вечер. — Это был уже не тот мажорик, которого ты знал. В нем что-то проснулось... что-то очень чистое и страшное одновременно. Он бы поменялся еще сильней. Стал бы настоящим человеком, может быть... Если б не Могутов. — Если б не Могутов, — эхом повторил Богдан. — Но история, Севка... она ведь такая. Самых лучших вырывает с корнем именно тогда, когда они только-только начинают понимать, зачем живут. Надо белье достелить. Теперь это наша с тобой комната. И тетрадку эту... сохрани. На память. — Как думаешь, следователю нужна эта тетрадка? — Сева повертел её в руках, глядя на обтрепанные углы. — Тут же, по сути, прямое обвинение на Могутова. Его мотив. Богдан оторвался от подушки и прищурился. — А ты поищи, угрожал ли он Савелию конкретно? Прямо текстом. Всё-таки дело серьёзное, улика. Если там есть угрозы расправой — это ж совсем другой коленкор для прокурора. Сева снова уткнулся в страницы, быстро перелистывая мелкий, неразборчивый почерк. — Нет, что-то... Тут только какие-то в конце надписи... — он запнулся. — «Я грязный, потому что ебался в клубе»... и ещё что-то... какие-то каракули, вообще не могу разобрать. Латиница, что ли? Богдан подошёл вплотную, бесцеремонно выхватил тетрадь и всмотрелся в острые, угловатые буквы. — Это по-немецки, Сев. Гляди-ка, Савелий-то наш шпрехал, оказывается. Богдан, неожиданно чисто выговаривая гортанные звуки, прочитал вслух: — Der Jüngling steigt den Berg mit Qual. Die Aussicht ist ihm sehr egal. Hat das Röslein nur im Sinn, bringt es seiner Liebsten hin. Сева моргнул, глядя на друга с недоумением. — Ничего не понятно, но очень интересно. Ты-то откуда такой полиглот? — Да у нас в школе в Ростове два языка было — английский и немецкий, — Богдан усмехнулся, возвращая тетрадь. — Училка строгая была, вдалбливала. А тут стишок про юношу, который прёт в гору, мучается, на виды ему плевать — он только о розочке думает, которую любимой несет. Романтика, короче. Хрень полная в его ситуации. — Бред какой-то... — пробормотал Сева, листая дальше. — Какие розы, когда у него в башке такое... Стоп. Во, смотри! Сева ткнул пальцем в середину предпоследней страницы. Здесь почерк Савелия снова стал колючим и резким, буквы почти протыкали бумагу. — Марк мне угрожал, что он меня сгноит за то, что я расскажу всё ментам, — прочитал Сева, и его голос стал жестким. — Но я ходил на изповедь. Я щитаю, что я должен ответить по закону. В комнате снова стало тихо. Богдан сел на край кровати, сложив руки на коленях. — Ответить по закону... — повторил Богдан. — Значит, он всё решил ещё до того, как мы с ним в Троицу пошли гулять. Он ведь знал, Сев. Знал, что Марк не блефует. Сгноит — это он про пулю, видать, и писал. — Он ходил на исповедь, — Сева закрыл тетрадь и прижал её к груди. — Понимаешь? Он очиститься хотел. Сначала перед Богом, а потом перед ментами. Он ведь реально шел сдаваться, Богдан. Он не просто за меня заступился — он шел обнулить всю эту ложь. — Следователю отдадим, — решительно сказал Богдан. — Обязательно отдадим. Пусть подошьют к делу. Пусть все знают, что Марк не просто «психанул», а убирал свидетеля, который совесть нашёл. А орфография... — Богдан грустно усмехнулся. — Хрен с ней, с орфографией. Главное, что по смыслу он всё правильно Зделал.