И музыка зазвучала по-новому

Удивительно, что ее жизнь приобрела такую размеренность. Адара поднималась в Оперу, где все время что-то происходило, и нескончаемая кутерьма кружила ее до самого вечера, а иногда и поздней ночи. Но она возвращалась домой — эта мысль о подземельях Эрика сладким томлением отзывалась в животе — и оказывалась в другом мире: там ее окутывали спокойствие, тихий шелест книжных страниц и редкие, мягкие звуки органа. Иногда Эрик и сам появлялся наверху все тем же бесплотным духом, пугающим обитателей Оперы, и тогда Адара так остро ощущала его присутствие, что могла понять, где именно он прятался. Его взгляд неизменно останавливался на ней, и Адару бросало в жар — почему-то казалось, что, спрятавшись за стенами, Эрик позволял себе чуть больше, чем обычно. Иногда, поправляя вышивку на платье, она ощущала, как он глазами скользит по ее спине все ниже и ниже, и замирала, не донеся иголку до ткани. А порой почти физически чувствовала, как он рассматривает ее руки, шею, плечи, и тогда ее пальцы бегали у воротника, играясь с пуговицами, но так и не решаясь расстегнуть хотя бы одну. Даже во время спектаклей он каким-то образом умудрялся замечать ее, хотя Адара стояла за кулисами и пробегала по сцене только когда опускался занавес и зрители покидали зал. Иногда Эрик будто следил за ней из своей ложи, но порой его внимательный, почти обжигающий взгляд ощущался очень близко, и Адара знала, что где-то в густых тенях за кулисами, невидимый для остальных, он наблюдал и за ней.

***

Декабрь стремительно приближался, и в Опере снова началась суета — готовили «Фауста». Луиза и Мари шептались о том, что Карлотту поставили на главную роль, и никак не могли сойтись во мнении. — Карлотта — опытнее! — А Кристина моложе и поет гораздо чище. Лучше бы поставили ее, — сказала Мари, раскраивая темно-зеленый бархат. Кристина. Казалось, все в этой Опере только о ней и говорили. Адара с силой воткнула иголку в ткань и, если бы не наперсток, проткнула бы палец до крови. Признаваться, что ревнует, не хотелось — но как по-другому назвать сосущую пустоту, появляющуюся при одном упоминании Кристины? Глупо, что она вообще ревновала! — А ты что думаешь? — спросила Мари, надеясь привлечь ее на свою сторону. Адара нахмурилась, вытаскивая иголку. — Я как-то не задумывалась. Мое дело — шить так, чтобы швы не разошлись. И подумала про себя, что единственный голос, который волновал, пел ей одной по ночам. Ревность опустила голову, как потревоженный старый пес: успокоившись, но все еще настороже. Эрик, конечно же, знал и про Фауста, и про то, что Кристину не взяли петь главную партию. Он стал смурнее: больше молчал и часто хмурился, а иногда сердито бормотал под нос на непонятном языке. Адара не лезла с вопросами, но знала — что-то должно было случиться. И в день премьеры, когда зрители с шумом и предвкушением собирались в зале, Адара почти ощутила Эрика за спиной. Казалось, он стоял всего в паре дюймов, и она повернулась, глядя в темноту, как будто спрашивала: «Что ты делаешь?» На миг почудилось, что два желтых глаза опасно блеснули, но Адара моргнула — и видение исчезло. Но ощущение его присутствия никуда не пропало. Когда зазвучали первые ноты «Арии с жемчугом», а Карлотта выплыла на сцену, мурашки побежали по рукам. Адара снова обернулась, но теперь все внимание Эрика было сосредоточено на приме. Карлотта вздохнула, открыла рот — и громкое сочное «Ква» разнеслось по залу. Она попробовала снова — и опять «Ква». Шепотки волной побежали от первых рядов к балконам и вернулись назад нарастающей волной гула и ропота. Адара прижала ладонь к губам, давя невольный смешок. Покраснев и надувшись, Карлотта и правда походила на жабу, и квакать у нее получалось так натурально, что, пожалуй, она бы отлично вписалась в Хор лягушек в Хогватсе. От этой мысли новая волна смеха поднялась так внезапно, что Адара, не сдержавшись, прыснула. Бедная Карлотта пыталась выдавить из себя хоть одну ноту, но каждый раз, стоило ей открыть рот, по залу разносилось только кваканье. И, наконец, сдавшись, она закрыла лицо руками и бросилась за кулисы с громким плачем. Занавес опустился — представление было провалено. Смех душил ее, и Адара через Зеркальное фойе выбежала в коридор и расхохоталась, согнувшись пополам и прижимая руки к животу. На глаза выступили слезы, и она утерла их тыльной стороной ладони, чувствуя, как уходит напряжение из тела. Адара знала, что ей должно быть стыдно, и, честно говоря, она и правда ощущала липкие щупальца стыда на коже. Но Карлотта ей не нравилась — она была заносчивой, крикливой и слишком грубой, как и все люди при власти. «Ну и пусть, — подумала Адара, покачав головой. — Это просто смешно, вот я и смеюсь». Когда она спустилась в подземелья, Эрик уже успел вернуться и, низко склонившись над столом, размашисто писал, черкая пером с неприятным скрипом. Стул был отброшен, и он стоял, опираясь рукой на стол. И, видимо, вернулся не так давно — даже маску не снял. — Эрик? — позвала Адара, на ходу распуская волосы. Эрик оглянулся, и на краткий миг глаза недовольно сверкнули. Он тут же отвернулся, пряча взгляд от стыда, и пробормотал: — Эрик занят. — Не буду мешать, — ответила Адара, слегка приподняв брови. Слюна вдруг стала горчить, и Адара провела языком по зубам, прогоняя глупую обиду. Повесив плащ на вешалку, она прошла мимо Эрика, нарочно смотря вперед, чтобы не выдать любопытство, но голос, по-ребячески робкий, остановил ее в проходе: — Тебе было весело? Она обернулась: Эрик смотрел на нее, склонив голову на бок и нервно вертя перо в пальцах. Адара кивнула. — И ты не… не осуждаешь? — Это смешно. Но, помолчав немного, Адара добавила: — И жестоко. Зачем? — Потому что они проигнорировали Эрика! — возглас прозвучал неожиданно громко и эхом отразился от органных труб. — Эрик предупреждал их… Эрик был вежлив и обходителен и требовал всего ничего: чтобы Ла Карлотта не смела выходить на сцену! Пусть радуются, что он всего лишь показал истинную сущность этой… — и он сказал что-то невразумительное, больше похожее на набор звуков, чем на слово. Но, судя по холодному блеску его глаз и сжатых до побеления губ, слово было ругательным. Адара замерла, не зная, что делать — она ни разу не видела Эрика в ярости, только слышала, когда он еще прятался за стенами, но и тогда его голос дрожал скорее от боли, чем от злости. Невольно она отступила на шаг — почти и не двинулась, но Эрик заметил и осекся. Он замер, точно олень перед охотником, широко раскрыв глаза. Адара нервным движением переплела пальцы, сжимая костяшки то на правой, то на левой руке. — Прости, — вдруг сказал Эрик и опустил голову. — Я не должен был вываливать это на тебя… Ты…? Он не закончил, но Адара поняла без слов и закатила глаза: — Нет, я не испугалась. Просто растерялась. Эрик сжал руку в кулак и поднял глаза к потолку. На миг Адаре показалось, что в его глазах мелькнули слезы, но, наверное, это был всего лишь блик от лампы — в самом деле, плакать было не из-за чего. Она ощутила вдруг такую усталость, что ее смогла дойти даже до кресла, а опустилась на пол, обняв себя за колени. Эрик стоял у стола, высокий и немного нескладный, и подался было вперед, но сразу же остановился, вместо этого вжимаясь в столешницу. Его взгляд то скакал к лицу Адары, то возвращался к собственным рукам. Адара молчала, только наблюдала за ним, чувствуя, как от усталости закрывались глаза — порой эти эмоциональные всплески выматывали ее сильнее любого кошмара. Но Эрик вдруг снял маску, оголяя лицо, и сделал к ней шаг. Затем еще, и еще. Опустился рядом на колени — и невесомо дотронулся до ее макушки. Непроизвольно Адара подалась вперед, позволяя его пальцам запутаться в волосах. — Прости меня. Я иногда бываю вспыльчивым и я никогда… Я не умею быть с другим человеком. Адара устало улыбнулась, скользя взглядом по его открытому, уязвимому лицу. — Будем учиться вместе. Эрик кивнул и осторожно, не торопясь, начал поглаживать чувствительную кожу головы кончиками пальцев. Адара расслабленно прикрыла глаза.

***

По утрам в коридорах Оперы часто бывало пустынно. Даже несмотря на то, что рабочий день уже начался, Адара почти никого не встретила, пока шла на склад: только две балерины в длинных тонких юбках пробежали мимо, звонко поздоровавшись. Адара посмотрела вслед, замерев в пол оборота: ее всегда завораживал изящный шифон, взлетающий от каждого движения балерин точно крыло бабочки. «Можно добавить слоев, — подумала она, — чтобы на сцене выглядело пышнее». И пошла дальше. До нее донесся голос. Он звучал далеко, рассеянный по коридору, и даже мелодии не разобрать — но Адара узнала его. Узнала эти мягкие переливы и непрерывную текучесть — кантилену, как называл это Эрик — и тонкие, почти невесомые верхние ноты. Пела Кристина. Ноги сами сделали шаги вперед, к гримерной, и Адара не стала себя останавливать. Музыка будто приманивала ее, как свет красных колпаков на болтах — и Адара никак не могла защититься. «Ничего плохого я не делаю, — подумала она. — Я же не прячусь у нее в шкафу». Дверь в гримерную была заперта, но голос Кристины легко преодолевал эту хлипкую преграду, и теперь Адара слышала, что она пела «Арию с жемчужиной». Роль Маргариты подходила Кристине гораздо лучше: ее юный голос, ограненный техникой, звучал то мягко, то насыщенно, то робко, то стремительно, и очень-очень плавно. Казалось, жидкое золото перетекает из одного сосуда в другой, даже не вода. Кристина пела хорошо, но почему-то теперь это не вызывало эмоций, что приходили раньше. Машинально она сжала кулаки, врезаясь ногтями в ладони. Ей нравилось слушать Кристину, но что-то темное внутри, что она подавляла даже неосознанно, слышало знакомые по бессонным ночам интонации и отравляло ее ядовитым дыханием. Последние ноты отзвенели в тишине, и Кристина спросила: — Вы думаете, я готова? — Я уверен, — ответил Эрик. «Ну конечно, с кем же еще она может заниматься», — подумала Адара и сжала кулаки, медленно выдыхая на счет. Но яд — ревность — развился по венам, распаляя кровь. — Кантилена безупречна, все ноты звучат так, как нужно: аккуратно, без переигрывания, — продолжал Эрик спокойно. — Вы готовы, Кристина. Они помолчали немного. Адара замерла в ожидании — тело напряженное, как натянутая струна — хоть и сама не понимала, чего ждет. Но как будто чувствовала, что должна остаться. — Когда Карлотта квакала… Это были вы? — наконец, спросила Кристина, и голос ее дрогнул. Эрик ответил не сразу. Адара могла представить, как он, возможно, стыдливо опустил взгляд, сжал кулаки или теребил завязки плаща, не решаясь дать ответ. — Да, это был я, — сказала он в конце концов. И так тихо, что если бы Адара не стояла прямо под дверью, то не услышала бы. — Но зачем? — Потому что только ваш голос достоин этой сцены. Он сказал это просто, без пафоса, как будто озвучил очевидный факт. И Адара знала, что он действительно верил в это. Она отступила и прижалась лопатками к стене, пряча лицо в ладонях. Она не плакала — Мерлин, было бы из-за чего! — но какое-то смутное, непонятное еще чувство оседало в ней тяжелым осадком. И Адара с силой вжималась в стену, чувствуя холод камня сквозь шерсть платья и не анализируя, не пытаясь понять. По крайней мере сейчас. Дверь распахнулась. В воздухе повис аромат духов — сладких, с примесью цитруса — и мягкий запах воска. «Эриком не пахнет», — подумала Адара, и эта мысль позволила легким выдохнуть свободнее. — Ой. Ада, верно? — Кристина коснулась ее плеча мягким, немного пугливым жестом и почти тут же отняла руку. — Вам нехорошо? — Закружилась голова, — соврала Адара и немного криво улыбнулась. — Все в порядке. Кристина оглядела ее с сомнением, но кивнула и, тихо попрощавшись, пошла по коридору. Адара смотрела ей вслед, отмечая напряженную спину, опущенную голову и пальцы, теребящие оборки на юбке. Она не была испугана, или, по крайней мере, не казалось такой, но явно о чем-то напряженно думала. «Бедная, — подумала вдруг Адара, слегка задетая волной жалости. — Тяжело, наверное, соответствовать его требованиям в семнадцать лет». Кристина была юной и доброй, может быть, слишком доброй, раз дала еще один шанс Эрику. Он все еще оставался безликим учителем, но что чувствовала Кристина, зная, кто прятался за зеркалом? И жалость к ней, всего лишь семнадцатилетней девушке, словно вымыла отраву, оставляя после только тянущую боль, которая все стихала и стихала.

***

Адара не сразу заметила, что Эрик не спал. Он часто сидел с ней посреди ночи, а потом, когда она засыпала, уставшая от пережитого кошмара, уходил к себе, и Адара наивно предполагала, что он отдыхает. Это почти не отражалось на внешности: тени под глазами и так залегли настолько, что казались неотъемлемой частью лица, а бледность и болезненность легко объяснялась тем, что он жил под землей. Но Адара начала подмечать маленькие, почти незаметные детали: то, как Эрик все больше молчал и отвечал односложно; то, как он мог зависнуть взглядом на одной точке и в такие моменты почти не моргал, будто ушел в глубокий транс. Иногда, когда Адара возвращалась домой, она находила гостиную в хаосе: кресло Эрика было перевернуто, по полу разбросаны помятые листы и клочки бумаги, свечи, поломанные и раскрошившиеся, валялись где придется, оставляя комнату почти в полной темноте. Эрик прятался в спальне, а утром, заваривая кофе, виновато опускал взгляд. Гостиная словно по волшебству приходила в порядок. И ей понадобилась почти неделя, чтобы осознать: что-то не так. Неделя — и отчаянный крик, переходящий в утробный стон, который разбудил ее посреди ночи. Адара подпрыгнула на кровати с колотящимся сердцем и заозиралась, машинально пытаясь нашарить волшебную палочку на тумбочке — казалось, к ним ворвался раненый зверь. И почти сразу раздался грохот. Адара бросилась к двери, запнувшись о кровать и едва не рухнув носом вперед. — Эрик? Эрик, что случилось? Она влетела в гостиную и почти тут же застыла, занеся ногу для шага. По комнате словно носился смеркут: стол Эрика, обычно в тщательном порядке, был перевернут так, что из ящиков вывалились блокноты, перья и чернильницы; порванные и замаранные чернилами листы, кружась, опадали на пол; полосатое кресло валялось ножками вверх. И посреди всего этого у органа сидел Эрик. Он согнулся, свернувшись в клубок на неудобном крутящемся табурете и закрывал лицо руками. Сгорбленные плечи крупно тряслись. — Эрик, — позвала Адара после минутной паузы. Он вздрогнул всем телом и попытался отвернуться от нее. — Не надо… Не хочу, чтобы ты видела… Но Адара, подавив усталый вздох, шагнула вперед и медленно приблизилась к Эрику. Он резко отшатнулся, чуть не свалившись с табурета, и сжался еще сильнее, хотя куда уж больше. Адара опустилась на колени и мягко обхватила его тонкие запястья с выпирающими косточками. Сердце бешено стучало в груди, и она растерянно обводила взглядом разгром, не зная, что сказать. В конце концов, она осторожно, но настойчиво отвела ладони Эрика от лица — он с силой жмурился, по щекам текли слезы. Адара поджала губы, сдерживая резкую волну сочувствия, накрывшую ее с головой, и прижалась щекой к коленям Эрика. — Что случилось? Он не отвечал несколько долгих, тяжелых минут. От него пахло злостью: металлический, солоноватый запах крови и пепел; и Адара подумала, что ему не подходило — так пахло разрушение, а ему не нужно было разрушать себя. Эрик дрожал, тихо, сдавленно плача, не издавая ни звука — и Адара позволяла ему, сидела рядом, не двигаясь. Наконец он прошептал: — Ничего. — Тебе больно, — возразила Адара очень мягко, тоже переходя на шепот. Эрик помотал головой и закусил губу. Из груди вырвался тихий нечаянный всхлип, неожиданный даже для него самого. Он сжал ладони на коленях, так близко в Адаре, что она могла бы коснуться губами его исцарапанных напряженных пальцев. И она мимолетно коснулась, ощутив сладковатый вкус спекшейся крови и запах чернил. Эрик как будто не заметил: он все так же жмурился, но больше не плакал, лишь изредка вздрагивал, как от холода. Но пальцы его пошевелились, точно он хотел дотронуться и в последний момент остановился. — Музыка… Она пропала. Я больше ее не слышу, — сказал он, наконец, надтреснуто. — Я не знаю, куда идти. — Это та опера, которую ты писал? Он втянул воздух сквозь зубы и кивнул. — Думал, что смогу закончить. Но ноты потеряли смысл. Пусто… Адара сглотнула, кожей ощущая болезненность его слов — будто камни, они падали на нее, царапая острыми гранями и оставляя темные синяки. Она ощущала растерянность, как ребенок, впервые оставшийся один дома: вроде все знакомо, но она не знала куда приткнуться, что сделать, что сказать. «Была бы здесь Кристина…» — подумала Адара с горечью и тут же оборвала себя. Кристина бы испугалась. Она никогда, наверное, не хотела крушить все, что попадется под руку, рвать на себе волосы, биться затылком о стену, лишь бы прогнать эту оглушительную, рвущую на части боль. Адара хотела. И знала: ей было нужно, чтобы кто-то просто взял и позаботился о ней. Как о ребенке: без осуждения, нравоучений и стыда — просто взял на руки и укачивал бы до тех пор, пока она не уснет. Она медленно поднялась, и Эрик распахнул глаза, красные, воспаленные, измученные бессонницей. Его темный взгляд болезненно, лихорадочно обводил ее лицо и почти умолял не уходить. Эрик качнулся вперед, к ней, но в последний миг замер, сжав кулаки до побелевших костяшек. Адара больно прикусила щеку, напоминая себе: сейчас нельзя плакать — кто-то из них должен быть сильным. И мягко потянула Эрика за локоть. Он подчинился: поднялся без слов, медленно, точно под Империусом, и пошел следом, уставившись в ее глаза так, будто она была единственным источником света в темной пещере. Медленно и молча они дошли до спальни. Эрик послушно, все еще не отводя от нее глаз, опустился на постель, и Адара осторожно сняла с него фрак, выправила рубашку, влажную от пота и слез. Опустилась на колени и медленно стянула с него туфли — Эрик дернулся и отвернулся, плотно сжимая челюсти. Затем Адара мягко толкнула его плечи, заставляя опуститься на подушки, обошла кровать и легла напротив, подложив ладонь под щеку. Он долго лежал, глядя невидящим взглядом на полог, его грудь высоко вздымалась и тут же опадала, почти проваливаясь, а пальцы то сжимали край одеяла, то начинали нервно бегать. — З-зачем? Адара вздохнула и протянула руку, пальцем касаясь морщинки между бровей. Он зажмурился. — Ты не спишь. Ты измучен, — сказала она и придвинулась ближе, почти ощущая холод его тела. Он дрожал как в ознобе. — Не думаю, что это поможет, — признался он отчаянным сбивчивым шепотом. — Волшебники верят в вещие сны. Может, тебе тоже приснится? — Я не волшебник. — Волшебник, — возразила Адара, впервые за всю ночь улыбаясь. — Просто у тебя другая магия. Он еле слышно фыркнул, на миг вжался в подушку, все не открывая глаз. — Я не верю в вещие сны. А потом повернул к ней голову и посмотрел, слегка приоткрыв веки. Взгляд его уже уплывал. — Но я верю тебе. Адара улыбнулась, чувствуя, как резко стало нечем дышать, и сглотнула ком в горле. Эрик так и лежал, повернувшись к ней лицом, застыл точно мумия: сложив руки на груди и вытянув ноги. Иногда его ресницы подрагивали, а глазные яблоки под веками начинали шевелиться, и он приоткрывал глаза, чтобы посмотреть на нее, но вскоре дыхание стало ровным и глубоким, тело расслабилось, и напряжение отпустило лицо. Он уснул, а Адара все никак не могла закрыть глаза: лежала и смотрела на Эрика. Лицо, уже знакомое до каждого мелкого несовершенства, сейчас казалось ей роднее всего на свете, и она сама не заметила, как обжигающие слезы потекли по щекам. Точно листок, подхваченый ветром, она поднялась на локте, склонилась над Эриком и поцеловала: сначала в лоб, разглаживая усталые морщины, затем в здоровую щеку, и наконец, дрожа от собственной смелости — в уголок губ. И задержалась, вдыхая неповторимый запах его кожи. «Тепло, — подумала она. — Дом». Утром Адару разбудили звуки органа. Неуверенные, с придыханием и паузами, они вместе с воздухом текли из гостиной в спальню. Иногда торопливо, иногда замирая почти до тишины, ноты касались ее с нежностью, которая словно боялась сама себя. Но это была музыка, новая, пока выходящая со страхом. Но музыка. Адара перекатилась и уткнулась лицом в подушку, которая еще хранила тепло Эрика.