Паранойя или интуиция?

Расслабиться и забыть о мире оказалось легко. Но мир — или, скорее, его часть — про Адару не забыл. Конечно же, знаки были, но она, погрузившись в неизведанные воды спокойствия и безопасности, проигнорировала их. А все началось еще с катушки. Золотые нити были дорогим удовольствием, только для костюмов солистов, и Адара вела строгий учет, чтобы мадам Арне не к чему было придраться: она очень внимательно следила, чтобы работники не приносили убытков. Поэтому Адара точно знала, что в ее коробке с нитками было две золотых катушки: одна — почти законченная, а вторая еще запечатанная. И последней в коробке не оказалось. Адара обыскала весь стол, спросила Мари и Луизу, не видели ли они, но у них троих катушки были разные и подписанные. Она ходила в постирочные, перерыла склад и даже заглянула во все темные углы коридоров — но ниток нигде не было. Тогда Адара заподозрила Эрика. — Я не брал, — ответил он, не поднимая головы от нот. — Эрик. — Я не брал. — Ты уже прятал мою расческу и игольницу! — Они лежали здесь, — он обвел взглядом гостиную, а потом многозначительно кивнул на стол. — Эрик. — Не брал. Он так упорно отпирался, что в конце концов Адара поверила и пошла с повинной к мадам Арне. Выслушав целую лекцию об ответственном отношении к работе и угрозу лишить ее надбавки, Адара вернулась к работе. И вскоре пропажа катушки забылась. Но потом появилось странное ощущение, что за ней кто-то следит. Она могла сидеть за швейной машинкой или пройтись до булочной, а затылок вдруг начинало колоть от чужого взгляда. Всего пара секунд — Адара даже не всегда успевала понять, что происходит. Но она оборачивалась и никого не видела. «Это точно не Эрик», — решила Адара. Его взгляд за эти месяцы она научилась различать безошибочно, да и зачем ему прятаться теперь, когда они виделись каждый вечер? Да, чужой взгляд, появляющийся из ниоткуда и исчезающий через несколько секунд, был более тревожным звонком, чем пропажа ниток, но Адара — глупая, глупая Адара! — и этому не придала особого значения. Только как-то вечером, сидя на полу у кресла Эрика и опустив голову на его колени, призналась: — Мне кажется, я схожу с ума. Он подавился дымом и закашлялся. — С чего ты взяла? — Иногда я чувствую, что за мной кто-то следит. Но это длится всего пару секунд! Сквозь густое облако терпкого, немного едкого дыма почти не видно было лица Эрика, но его глаза сверкали как огни маяка в тумане — и смотрели серьезно. — Правда, это просто паранойя! — Или интуиция, — протянул Эрик задумчиво. Он снова закурил, примял табак тампером и опять посмотрел на нее с беспокойством. — Ты умеешь драться? Адара отстранилась и вопросительно подняла брови. Но Эрик не отводил потяжелевшего и серьезного взгляда, и она со вздохом призналась: — Нет. У меня есть магия. Но Эрик перебил ее неожиданно жестко: — Ты сама сказала, что не можешь пользоваться магией, — с его губ это слов все еще слетало чужеродно. — Тебе нужно защищаться. Я не всегда смогу быть рядом… Голос сорвался вниз, точно подстреленная птица, и у Адары встали дыбом волоски на руках. — Эрик, — сказала она мягко, касаясь его подбородка, — мне просто показалось. Он упрямо, но аккуратно, чтобы ненароком не скинуть ее руку, мотнул головой. — Это все равно может пригодиться. Эффект неожиданности полезен, ты же знаешь, — и криво улыбнулся, повторяя ее слова. — Ладно, — протянула Адара. — И что мне делать, учитель? — Если тебя схватят сзади — бей в пах. Сразу же. Или в колено. Эрик не поддержал ее полушутливый тон: он говорил жестко и коротко, совсем не похоже на то, как вел себя обычно, а голос стал отрывистым, низким, и Адара подумала, что он мог бы с легкостью командовать целой толпой. Или, по крайней мере, мог бы подчинить ее. — А если…? — Ладонью в нос снизу вверх, — перебил Эрик. — И не жалей силу. Бей так, чтобы выпустили, а потом — беги. И не бей кулаком, лучше локоть, колено или основание ладони. Он пристально посмотрел ей в глаза, и Адара, как змея перед змееустом, медленно кивнула. И понадеялась, что ей никогда не придется защищаться. Потом, когда тишина снова опустилась на них, Адара спросила: — Ты часто дрался? — Приходилось, — ответил Эрик. Его лицо затвердело, а в глазах мелькнула тень чего-то жестокого, темного. Адара не стала спрашивать, только прижалась к нему теснее.

***

К середине декабря Париж накрыло первым снегом. Легкий, пушистый, как мелкие гусиные перышки, он то кружил за окнами в вальсе, то медленно опадал на брусчатку, козырьки и подоконники. Темнеть стало раньше, и мир как будто стал темно-серым, влажным и насыщенным. А воздухе витал аромат зимы: пряность имбиря и корицы, горечь гвоздики и ванильная сладость выпечки. В Опере готовились к Рождественскому балу, и Мари с Луизой каждый день мечтательно обсуждали, какие платья наденут и кого будут очаровывать в этот раз, и их легкий щебет напоминал свист канареек. Адара слушала их вполуха — если у нее и было желание попасть на бал, то лишь с Эриком. Но он бы ни за что не согласился: слишком много людей и света. «Может, если бы маскарад…» Адара представила, как бы они танцевали — не в центре зала, ближе к дверям — и она могла бы на глазах у всех прижаться к нему поближе. Удовольствие волной поднялось к самому горлу, и Адара подняла голову к потолку, закусив губу, чтобы не пискнуть по-девичьи. «Когда-нибудь», — подумала она, улыбнувшись чуть мечтательно, и вернулась к работе. Но в один момент атмосфера в мастерской резко изменилась. Стылый, как ключевая вода, холод медленно затекал в комнату, стелясь туманом по полу. Адара замерла, остановив машинку, и иголка со скрежетом вылетела из ткани, поцарапав ей палец. Желудок свернулся в тугой узел, сердце пульсами разносило по венам ледяной ужас, и каждый волосок на теле встал дыбом. Медленно, не позволяя легким наполниться, Адара втянула воздух и вздрогнула — холод пах затхлым склепом, ржавым железом, болью. Пах им. Во рту разлился солоноватый металлический привкус. Словно под Импедиментой, Адара повернула голову к окну: морозный иней тянулся вверх по стеклу, и на миг — всего на миг, но какой! — показалось, что узор сложился в ладонь, сведенную судорогой. Грохот опрокинутого стула смешался с визгом Мари и громким «Ох!» мадам Арне. Адара сжала столешницу до боли в пальцах. — Ада, у тебя кровь! — прошептала Мари, прижав ладонь к губам. Адара подняла руку, коснулась подбородка — пальцы смахнули липкую влагу и окрасились красным. «Правда, кровь», — отметила она отстраненно. — Прошу прощения, я сейчас… Она выбежала из мастерской, ощущая, как кружится голова. Запах смерти — его запах — тянулся за ней шлейфом. В уборной было сыро и холодно. Слишком сыро, слишком холодно — Адаре стало дурно. Опершись на край раковины, она опустила голову и долго хватала воздух ртом, борясь с тошнотой. Кровь текла то ли из носа, то ли из прокушенной губы и алыми каплями размывалась по серому от старости фаянсу. Дрожащими пальцами Адара выкрутила вентель, и вода с шумом вырвалась из крана, плеснув ей на платье. Она засунула руки под струю, ощущая сковывающий холод, и держала так, пока кожа не начала неметь; потом начала умываться, с силой проводя ладонями по лицу, размывая кровь по щекам и подбородку. Наверное, кожа горела от холода, но Адара ничего не чувствовала, только запах, отравляющий каждый дюйм пространства. Она казалась себе мухой, застрявшей в паутине: паук уже заматывал ее в саван, готовясь к обеду, и она увязла так, что не вырваться. Адара подняла голову и уставилась на себя в зеркало: белое, искаженное страхом лицо уставилось в ответ. Выделялись только прокушенная, кроваво-красная губа и глаза, блестящие лихорадочным огнем — будто кто-то подкрасил посмертную маску. — Это паранойя, — прошептала Адара, и ее отражение с запозданием начало шевелить губами. — Тебе просто показалось. Зеркальная Адара как будто покачала головой, и она с тихим стоном зажмурилась и опустила голову, роняя холодные слезы. Она ничего не сказала Эрику. Зачем? Что мог сделать он против волшебника? Весь вечер Адара просидела в кресле, поджав под себя ноги, смотрела на Эрика и думала. Он был хорош в том, чтобы прятаться, даже слишком — и против обычных людей это бы сработало; но одно заклинание — и он обнаружен. Может, он бы успел ударить, ранить даже, если у него был нож — но только неожиданно. А подкрасться к волшебнику незаметно, не зная, что может магия, практически нереально, и у Адары не было времени учить. Если ее нашли… Поэтому Адара молчала. Может, несправедливо, даже нечестно. «Мне могло показаться», — подумала она в который раз, поджимая губы. И в самом деле, в доме Эрика, греясь у камина, Адара вдыхала напитанный табачным дымом воздух, и тот могильный холод казался всего лишь игрой воображения. Эрик работал: то писал ноты, напевая мелодию под нос, то вскакивал и хватал скрипку, и тогда тишину пронзали высокие, почти кричащие звуки. Он был погружен в музыку, увлечен настолько, что даже не сразу заметил ее приход. И ей совсем не хотелось разрушать охватившее его вдохновение. А ночью Адара вскочила, с хрипом втягивая воздух. Вокруг было темно, только свеча на тумбочке освещала затылок Эрика. Он сидел возле кровати, положив голову на локоть, и правой рукой тянулся к ней. Кажется, спал… Но Адара не слышала его дыхания, Эрик не двигался, не сопел. Сердце забилось быстрее. Она схватила его за запястье, пытаясь нащупать пульс, но пальцы так тряслись, что ни драккла не получалось. Тогда она спрыгнула, почти свалилась с кровати, ударившись коленями, и прижалась к его спине с такой силой, что впечатала его в корпус. Эрик закашлялся и попытался оттолкнуть ее, но Адара вцепилась в него со всей силы и прошептала: — Живой… Эрик замер. — …Адара? Он повернул голову, разглядывая ее сонным взглядом. Адара зажмурилась и спрятала лицо между его лопаток. — Что случилось? — Кошмар, — пробормотала она, не поднимая головы. Эрик вздохнул и погладил ее по коленке так легко, будто привык. Потом, наверное, осознав, что делает, одернул руку и замер, глубоко дыша. Биение его сердца, быстрое, немного сбитое, отзывалось в теле, и казалось, что ее сердце стучит в такт. Адара выдохнула, успокаивая дрожащие руки. Вжавшись в него еще сильнее, она разрешила себе тихо заплакать — Прости… Эрик сжал ее ладонь в своей — холодной и немного влажной. — Все в порядке. Я рядом, — ответил он тихо, и Адара ощутила вибрацию его голоса. Только сейчас испуг начал потихоньку отпускать ее. Она замерла, позволяя тишине заполнить спальню, и слушала, как билось сердце Эрика. Он гладил ее ладонь круговыми движениями и размеренно дышал. Потом пошевелился и снова взглянул на нее. — Хочешь… Хочешь выйти? — предложил шепотом. — Куда? — На крышу? Сегодня должно быть ясно… Адара заглянула в его беспокойные глаза, отражающие свет свечи и страх за нее, и кивнула. Эрик поднялся и подал ей руку. И они пошли. Молча, держась за руки. Эрик сделал столько потайных ходов, будто готовился к осаде: они ни разу не вышли в коридоры Оперы, поднимаясь наверх по узкой лестнице за стенами. На крыше было холодно и немного скользко, лужи покрылись коркой хрустящего под ногами льда. Снег прекратился, и тучи развеялись, оголяя ясное темно-синее небо, усыпанное серебром звезд. Они встали в тени горгульи. Эрик прислонился плечом к статуе, а Адара задрала голову и попыталась найти знакомые созвездия. Прищурившись, она обвела пальцем ковш Большой медведицы, нашла плечи Андромеды и острую «М» Кассиопеи. Низко, почти скрываясь за крышами домов, бежал Большой Пес, и ее звезда, обычно вторая по яркости, сейчас будто затмевала Сириус голубоватым сиянием. Они стояли в тишине, держась за руки. Было морозно, и Адара выдохнула облачко пара, белое, как дым в хрустальном шаре. Вдохнула запах декабрьской ночи, такой тонкий, стеклянный. А потом перевела взгляд на Эрика. Он смотрел не на звезды — на нее. В темноте Адара почти не видела его лица, и даже глаза — обычно сверкающие, будто светящиеся — казались черными и затягивали ее в омут. Казалось, он одним взглядом ощупывал ее лицо, запоминая до малейшей детали, и в нем было столько невысказанной нежности, что у Адары задрожали губы. Она вдруг почувствовала где-то под ребрами распирающее чувство, растущее с каждой секундой, и подумала: «Я его люблю». И эта мысль будто сдвинула что-то важное, то, что составляло саму суть ее существования. Еще совсем маленькой Адара представляла, что, влюбившись, поймет сразу и это будет, как обрушившееся на голову небо — резко и безвозвратно. Но вышло по-другому: все это время она словно просыпалась, разбуженная лучами солнца, но только сейчас решилась открыть глаза. А открыв — увидела Эрика. И, казалось, что в его глазах она видела то же знание, теплом свернувшееся у самого сердца. Не отводя взгляда, Адара подалась вперед, прижимаясь к нему всем телом.Он вздрогнул — всегда вздрагивал, когда она касалась его сама. Глаза Эрика были распахнуты, зрачок расширился, почти заполнив радужку, но вблизи было видно расплавленное золото ободка. Она с шумом втянула воздух — раскаленный, пахнущий Эриком, — и его губы дрогнули и приоткрылись. Он положил ладонь ей на талию так медленно, будто пытался размешать густой мед. Мир замер. Казалось, они не двигались целую вечность, застыв, как мухи в смоле — он с приоткрытым ртом, и она, дышащая через раз, потому что слишком горячо, слишком больно. А потом ресницы Эрика медленно дрогнули, его взгляд заволокло дымкой, напоминающей полуденное марево в самый жаркий день. И он слегка — почти незаметно — подался вперед. Сначала было только дыхание, пахнущее табаком и горьким шоколадом, который Адара принесла вечером. Она вздохнула в ответ, впитывая его запах в себя, пробуя языком, и облизнула губы. Его язык — тонкий, острый — мелькнул за зубами. Эрик шумно сглотнул. И они снова зависли в миллиметре друг от друга. Кому-то из них нужно было стать смелее, но почему-то Адара не решалась сделать последний шаг, медлила. «Вдруг я ошибаюсь?» — подумала она, вглядываясь в его лицо ищущим взглядом. Но Эрик точно увидел сомнение и принял решение за них обоих. Невесомо, как брошенная ветром паутина, его губы прикоснулись к ее. Адара застыла, ощущая его непривычно горячее дыхание. Пульс подскочил так быстро, что биение крови ощущалось шеей. Зрачки Эрика, казалось, пульсировали, то расширяясь, то сужаясь, и она почти видела каждую крапинку, каждую прожилку — и сходила с ума. Его рука сжалась на талии и потянула ее к себе. Адара медленно, нарочно оттягивая движение, скользнула ладонью по груди к плечу. Эрик вздрогнул, рвано выдохнул ей в губы, а в глазах замелькали искры. Эмоции сменялись так быстро, что Адара едва успевала замечать: сначала мелькнула и пропала тень недоверия, затем изумление, а после — принятие и несмелое, пока неизведанное удовольствие. Волна дрожи прошлась по спине, точно мягкий прохладный шелк, и Адара кончиками пальцев провела по шее Эрика, ощущая каждую напряженную мышцу. «Мерлин, пусть это длится вечно», — подумала она, плавясь от жара, что волнами растекался по телу. После, крепко обнимая ее, Эрик улыбнулся, кривовато, но искренне, и впервые даже тень сомнения не омрачала его сияющее лицо. Его глаза были как расплавленное золото, как сентябрьское Солнце — и смотрели на нее. Только на нее. Шмыгнув носом, Адара улыбнулась в ответ, дрожащими пальцами прикоснулась к его впалой и неровной от шрамов щеке. И прошептала: — Я люблю тебя.

***

Утром она проснулась, ощущая непривычное счастье, обжигающее до самых костей. Когда Адара заглянула в комнату Эрика, он еще спал, обеими руками прижимая к себе подушку. Видеть его таким: лежащим на животе, поджав одну ногу как цапля — было неожиданно приятно, и Адара не стала будить. Тихо затворила дверь и быстро нацарапала записку: «Ушла за блинчиками». Эрик тоже старался предупреждать ее, если уходил раньше, и Адаре не хотелось, чтобы, проснувшись, он переживал и бросался ее искать. Она поднялась на улицу Скриба, и, едва уловимо улыбаясь, направилась к лотку с блинчиками. Запах нагретого сахара тянулся почти до самой Оперы, заставляя живот скрутиться от голода. «Эрику тоже возьму», — подумала Адара. Свою порцию она съела, не отходя от лавки, ловя смеющийся взгляд торговки, — от сладкого запаха кружилась голова. Расплатившись, Адара пошла назад. Утро было холодным. Теплее, чем ночью, но легкий морозец все равно колол щеки, а дыхание выходило с белесым паром. Небо снова затянули облака, и оно нависало над крышами, серое и скучное. Солнцу Адара обрадовалась бы гораздо больше — оно бы вторило ее настроению. Проходя мимо главного входа в Оперу, Адара остановилась. Затылок будто обожгло чужим взглядом, и по спине побежали мурашки. Она обернулась — никого. Но ощущение взгляда не пропало. Наоборот, поняв, что его заметили, наблюдатель будто нарочно стал смотреть еще внимательнее. А потом могильный холод заскользил к ней и обвился вокруг лодыжек скользкой змеей. Медленно, дыша через раз, Адара обвела взглядом улицу. Сначала — все как обычно: редкие пешеходы брели в разные стороны, серая кошка спрыгнула с карниза и, задрав хвост, побежала по своим делам. Но потом взгляд зацепился за фонарный столб: воздух под ним едва заметно колебался. «Дезиллюминационное», — подумала Адара и облизала вдруг пересохшие губы. И словно по щелчку темная невысокая фигура возникла у фонаря. — Здравствуй, Адара. Давно не виделись, — Сигнус Блэк снял цилиндр и слегка поклонился. Бумажный пакет с шорохом упал на брусчатку. — Нет… Адара отступила на шаг, хватая себя за ворот — дышать было нечем. Кислота страха обожгла горло и спустилась вниз, к животу. Всю улицу заполнил смрад гниющего тела. Сигнус склонил голову на бок. — Не рада меня видеть? Признаться, я тоже. Не подумай, дело не в тебе, — он улыбнулся одними губами. — Тут столько магглов! — Как ты нашел меня? — перебила Адара холодно. Голос ее не дрожал, она будто вся заледенела внутри, и только одна мысль болезненно отзывалась в груди: «Эрик, Эрик». — О, это чистая случайность. Вэймон видел тебя на Бульваре Трех Драконов. Он тебя не узнал, — добавил Сигнус, заметив ее исказившееся лицо. — Сказал, что видел похожую. Но я заставил его показать воспоминания. Адара с трудом подавила желание завыть. Какая же дура! Какая же она дура, что проигнорировала все звоночки. — Это ты следил за мной? — спросила она, сжав края плаща. Плащ пах Эриком. «Эрик, Эрик!» — Разумеется. Рад, что ты заметила — еще не вся омагглилась, — он покачал головой и обвел взглядом улицу. — Моя дочь здесь, среди этих грязных животных. Какой позор! Она со свистом выдохнула. — Чего ты хочешь? — Сразу к делу? Ты повзрослела, — он растянул губы в приторной улыбке, оголяя блестящие от слюны зубы — Все просто, Адара — я пришел забрать тебя. — А если я не хочу? Сигнус покачал головой. А затем почти неуловимым жестом бросил заклинание в спешащую по делам молодую женщину. Красный луч врезался в грудь, и она рухнула на землю и закричала, дергаясь и извиваясь во все стороны. Адара кинулась вперед, но Сигнус выставил вперед свободную руку и поцокал языком. — Так не пойдет, милая. Ты без палочки и совсем ей не поможешь, — и наконец-то он улыбнулся искренне, искривив капризные губы в бешеной ухмылке. В глазах загорелся огонек безумия. — Так будет с каждым магглом на этой улице, пока ты не пойдешь. А если ты будешь отказываться и дальше, я разберу это миленькое здание по кирпичику, смешав камень с кровью и пеплом. — Сними заклинание, — выдавила Адара. — Сначала твой ответ. Он повернулся к несчастной маггле: ее крики перешли в хрипы, но тело продолжало бешено дергаться. Вокруг собралась толпа людей, звали врача, кто-то пытался удержать женщину на месте, но она не реагировала и продолжала хрипло вопить — боль от Круцио была невыносимой. Палочка осталась в подземелье. Она безоружна и беспомощна. Бежать домой — не вариант: он выследит, и тогда Эрик будет в опасности. «Эрик, Эрик, Эрик» — билось ее сердце, и хотелось кричать. Или броситься на отца, вцепиться ногтями в его ухмыляющееся лицо, вырвать безумные глаза. — Ненавижу тебя. — прошептала Адара, бессильно сжимая кулаки. — Отпусти магглу. Я пойду с тобой. Отец поднял брови и изящно опустил руку. Крики стихли. Адара оглянулась на Оперу, запоминая высокие колонны, треугольник фронтона, золото статуй на крышах. «Эрик, Эрик, Эрик!» — кричали ее мысли, и она закусила щеку, чтобы не завыть раненым зверем. Не время плакать. Она вернется. Обязательно. И, отвернувшись, Адара шагнула к отцу. Его рука сжалась на запястье, и ее утянуло в воронку аппарации.