В конце концов, люди возвращаются

Когда Адара открыла глаза, ее встретил знакомый потолок в трещинах и пятнах. Сначала она ничего не понимала — потолок и потолок. Она видела его каждый день на протяжение восемнадцати лет. Только… ей двадцать пять. И тогда на нее хлынули воспоминания: глаза отца, нож, вылезающий руны на коже, кровь, мертвые, послушно залезающие обратно в могилы. И зеленая вспышка, озарившая склеп. Паника накрыла ее с головой подобно штормовой волне. Что произошло? Почему она в этой комнате? Заклинание не сработало? Адара попыталась подняться, но тело никак не реагировало на команды. Она умоляла, приказывала, грозилась — но руки как лежали вдоль тела, бесполезные и ватные, так и остались. Пришел Скряб. Увидев, что она смотрит, он заплакал навзрыд, прижавшись лбом у ее кровати. Потом, испугавшись собственных эмоций, начал биться лбом о тумбочку, и Адара, собрав все силы, просипела: — Хватит… Что… случилось? Домовик замер, прижавшись к тумбочке всем телом, и мелко вздрагивая каждые три секунды, рассказал, как нашел ее, окровавленную, в склепе; как принес в спальню и как выхаживал, не решаясь позвать на помощь. — Отец? — Хозяин Сигнус у-умер. Адара закрыла глаза. И выдохнула.

***

Зелий в доме почти не было, и Скряб отпаивал ее укрепляющими отварами и бульонами. Никакой его эльфийской магии не хватило, чтобы восполнить хотя бы потерю крови — он мог только затянуть глубокие порезы и вправить вывихнутую ногу. Может, поэтому она и провалилась без сознания две недели. Адара не винила его. Скряб делал все, что было в его скромных силах, и без него она бы просто умерла там же, рядом с отцом. Но две недели! И теперь она не могла пошевелиться. Первые пару дней она больше спала, чем бодрствовала, но это был лечебный сон — к ней не приходили кошмары. Если Адара и просыпалась, только пила легкий бульон с помощью Скряба и снова закрывала глаза. Внутри было пусто и тихо впервые за много-много лет. Силы возвращались к ней медленно и нехотно. Наверное, так всегда бывает, когда ресурс исчерпан до дна. Но вскоре она смогла провести в сознании больше двух часов, и с каждым днем время все увеличивалось. Адара казалась себе высохшей рекой, вода в которой наполнялась медленно и постепенно: сначала лужа на дне, потом слабый ручеек. Но время шло — и река восполнялась. Теперь она подолгу лежала молча и только смотрела в потолок, раз за разом прослеживая извилистый путь трещин. Адара почти ничего не чувствовала, но иногда пустота внутри немного затягивалась, и по краям стелилась тоска, глухая и притупленная. Она скучала по Эрику. Две недели. Он, наверное, сходил с ума от беспокойства, а она даже не могла написать письмо. Он стал сниться ей: бледные руки над клавишами органа, почти порхающие, легкие; кривая улыбка из той ночи на крыше, их единственный поцелуй, почти мимолетный; его лицо, страшное, но родное до боли в груди. Адара просыпалась в слезах. Окончательно потонув в тоске, она попросила Скряба укрыть ее плащом. Он долго отпирался — не хотел брать кровь, чтобы открыть тайник, но, увидев ее слезы, сдался и полез под кровать. Когда тяжелый плащ опустился на нее, Адара ощутила неповторимую смесь табака, канифоли и влаги. Запах почти выветрился, и она вдыхала с такой силой, что кружилась голова. Через неделю она встала. Ноги дрожали, слабость была во всем теле такая, что хотелось тут же вернуться в кровать. Но Адара лишь упрямо сжала зубы и простояла почти две минуты, прежде чем ноги подкосились. Лежа на полу, она улыбалась.

***

И Адара медленно, но верно пошла на поправку. Через пару дней она могла пройтись по комнате без тошноты. А на следующий, не слушая протестов и причитаний Скряба, спустилась по лестнице. Дом выглядел так, будто ничего не произошло: стены чистые и целые, без следов заклинаний, а картины вернулись на стены. Наверное, Скряб постарался. Адара спускалась медленно, обеими руками держась за перила, и злые взгляды давно умерших предков сверлили ее спину. Но Адара оборачивалась — и они отводили глаза, поджимали нарисованные губы, а то и вовсе уходили с холстов. Только дедушка Альфард, чей портрет висел у нижней ступеньки, смотрел на нее прямо, точно ждал. Когда Адара поравнялась с ним, он сказал: — Что ты сделала? — и поджал губы. У нее вдруг затряслись руки. — Что я сделала? — прошептала Адара дрожащим голосом. — Что я сделала?! А что сделал он, ты не хочешь спросить?! А что сделали вы, все вы? Она обвела взглядом молчащие портреты, и ненависть, точно огонь в лесу, мгновенно разрослась в пожар. Сердце пустилось в безумный пляс. Адара сжала пальцы на раме, впиваясь ногтями в дерево — дедушка смотрел на нее с осуждением. — Вы все знали! Вы знали, что он делал! Где были вы, когда он пытал меня?! Где вы были, когда он заставил меня… — она захлебнулась воздухом и шумно закашлялась. — И ты смеешь меня осуждать?! Как ты смеешь?! Она закричала, срываясь на хрип, и сдернула портрет со стены. А потом отшвырнула от себя, царапая ладони об острые углы рамы. И застыла, глотая воздух ртом. По лицу текли слезы. — Я вас всех ненавижу… Вспышка ярости мелькнула точно молния, оставляя после себя тяжесть в плечах. Адара рухнула вниз. И, уткнувшись лицом в дрожащие колени, громко, совсем как ребенок, разрыдалась. Проходил день за днем, и Адара, точно привидение, ходила по дому, медленно передвигая ноги. Портреты, видя ее, спешили убраться куда подальше, а она больше не говорила с ними, отворачивалась от нарисованных лиц. Хотелось закричать: «Вы что?! Я вас освободила! Вы теперь можете уйти дальше!» Но портреты были всего лишь отражением человека при жизни, а не частью души. Они не понимали, что Адара сделала, просто не могли. И ее преследовало осуждение в глазах, похожих на ее, презрительно искривленные губы, которые она видела в зеркале. Адара не хотела признавать, но ненависть от давно мертвых родственников причиняла боль. Ее начал преследовать запах. Подушки пахли асфоделем — горько и сухо, но с едва уловимой сладостью; вокруг кровати витал аромат крови, и Адара не могла понять — ей кажется, или просто руны на коже снова открылись. Иногда, открывая окно, она ощущала холод, но вместо запаха снега и зимы чувствовала приторность гнили и паленые кости. И бросалась в ванную. Один раз Адара взглянула на отражение: руна Турисаз на губах затягивалась, превращаясь в розовые полосы. Когда-нибудь она побледнеет, станет почти незаметной — но шрам убрать не получится. Руки и ноги тоже были покрыты заживающими, но все еще явным рунами — кинжал входил так глубоко, что, наверное, задел и мышцы. Больше Адара к зеркалу не подходила и укутывалась в мантию даже во сне. Иногда Адара застывала, ослепленная изумрудной вспышкой заклинания, и мозг будто отключался. Она бросалась за палочкой, подстегиваемая холодным страхом, ничего не слыша за сумасшедшей гонкой сердца и сиплым дыханием. Адара не боялась того, что убила. Она боялась, что заклинание не сработало — и по ночам отец вставал после Авады как ни в чем не бывало. Но она справилась. И, вырываясь из липкой хватки кошмаров, жалела лишь о том, что не сделала этого раньше. Когда в доме появился дядя Финеас, Адара впервые столкнулась с осознанием, что не испытывала ни капельки вины. Увидев дядю в гостиной, Адара моментально вытащила палочку. Финеас застыл у камина, сощурился, глядя на кончик палочки, затем медленно перевел взгляд на лицо Адары и поднял безоружные ладони. Она шагнула в гостиную, все еще держа его на прицеле. — Приличные люди обычно здороваются, племянница, — сказал Финеас с холодным недовольством. — Безопасность важнее приличий, дядя. Его тонкие узкие ноздри затрепетали. — Ты думаешь, я пришел тебя убить? — спросил Финеас, вздернув четко очерченные брови. — Не знаю. Зачем ты пришел? Он вздохнул. Под ровный стук настенных часов прошел к одному из кресел и опустился, невозмутимо закинув ногу на ногу, будто не ощущал никакой опасности. Адара застыла у другого кресла, положив свободную ладонь на обшарпанную спинку, и разглядывала Финеаса. Он сильно изменился с последнего раза: постарел, морщины у глаз и губ стали заметнее, и на осунувшемся бледном лице нос казался еще больше. Финеас был мало похож на Сигнуса, и от этого Адаре стало немного легче. — Я знаю, что ты сделала, Адара, — сказал дядя спустя долгую минуту. — И не только я. Вся семья уже в курсе. — Не сомневаюсь. И что дальше? Вызовешь мракоборцев? Он скользнул взглядом по ее лицу, задерживаясь на изуродованных губах. В серых глазах мелькнула и пропала вина, и Адара подавила горькую усмешку: стоило пережить пытки от собственного отца, чтобы хоть кто-то из семьи почувствовал хотя бы тень стыда. — Я пришел предложить тебе выход, который устроит нас обоих. Мы готовы закрыть глаза на убийство, — на этом слове Финеас поморщился, — в конце концов, Сигнус не раз перешел черту. — О да, — протянула Адара, — хорошо, что вы вовремя все поняли. — Твой сарказм не уместен. Сигнус был твоим отцом и выбирал те методы, которые считал нужными. Пусть я и не был с ним согласен. Адара на миг прикрыла глаза. Круциатус за малешее неповиновение, полная изоляция, скитания по кишащим темными тварями лесам — именно те методы, которыми стоило воспитывать ребенка. Почему-то своих детей Финеас не пытал! Впрочем, ей не хотелось что-либо доказывать. Горечь обиды все еще отравляла ее, но Адара давно поняла, что безполезно надеяться на родственников: может, они многое не видели, но свидетельств было достаточно, чтобы остановить Сигнуса. Никто не остановил. — Что от меня требуется? — спросила она устало. — Ты больше не появляешься в Англии, не беспокоишь нас и вообще забываешь, что когда-то имела отношение к Блэкам. Я готов выделить тебе необременительную сумму. В качестве компенсации. Адара расхохоталась. Она смеялась, не могла остановиться, и слезы текли по щекам. Вытерев мокрые щеки, она отдышалась, прижимая руку к животу, затем подошла к гобелену. На семейном древе было столько имен, что ей пришлось поискать свое. Обернувшись к Финеасу, она прижала палочку к своему вышитому портрету и, улыбаясь, выжгла имя «Адара Блэк». — Мне нужно пару дней, чтобы прийти в себя, — сказала Адара холодно. — Потом я уеду, и вы меня больше не увидите. — Надеюсь, — ответил Финеас, поморщившись. Его взгляд задержался на обуглившемся пятне, и всего на миг лицо потеряло надменность. Адаре даже показалось, что он сожалел. Но потом Финеас ушел через камин, даже не попрощавшись. Адара, замерев у гобелена, проводила его исчезающий в зеленом пламени силуэт размытым взглядом и яростно потерла глаза, отказываясь плакать. Ничто больше не держало ее в Англии. Эта мысль горчила на корне языка, точно неприятное зелье. «Ну и пусть, — подумала Адара. — Меня ждет Эрик».

***

Рождество уже давно отшумело, но Косой переулок все равно будто сошел с открытки — лавочки, магазинчики и домики были усыпаны снегом, в окнах и витринах горел теплый свет, а по улице стелился запах корицы и горячего вина. Но Адара шла, глядя под ноги. Серая брусчатка под ногами слегка скользила. Как же она радовалась, впервые попав в Косой переулок! Отец крепко сжимал ее руку, сдавливая ладонь, и стремительно шагал к Лютному, а она разглядывала метлы в витринах, яркие вывески Магического зверинца и Флориш и Блоттс и крышу Гринготтса, на которой, оскалив клыкастую пасть, восседал каменный дракон. А сейчас… Сейчас ей было пусто и холодно. В Гринготтсе пахло металлом. Адара отстояла небольшую очередь к стойке обмена — всего два человека — и была встречена с типично гоблинским равнодушием. Он взял галеоны, взамен сунул ей фунты с профилем королевы, даже не глядя. И вот — она была свободна. Остановившись у Дырявого котла, Адара в последний раз оглянулась. Когда-то она хотела быть частью этого мира, ощущать себя такой же обычной волшебницей, учиться в Хогвартсе. Но ей уже давно не двенадцать: глупо сожалеть о том, что никогда не сбудется. Ее ждала другая жизнь. Ее ждал Эрик. Адара горько улыбнулась — и ушла.

***

Ехать в купе второго класса было гораздо комфортнее, чем на скамьях с бедняками, но долгая дорога все равно вымотала ее больше, чем Адара рассчитывала. Она смогла задремать по пути из Кале в Париж, но сон был поверхностным: колеса громко стучали по рельсам, вагон качался туда-сюда, и стаканы на столике тонко позвякивали. Со своей палочкой она бы даже время тратить не стала и аппарировала сразу в дом Эрика, но палочка отца была слишком строптивой, и Адара выбрала маггловский способ. Вечером она стояла перед Оперой Гарнье с колотящимся от волнения сердцем. Опера ничуть не изменилась, и все-таки Адара будто по-новой глядела на колонны, золоченые статуи на крыше и большой стеклянный купол, пронзающий шпилем бархат неба. А может, и правда по-новой — воспоминания о первой встрече казались смазанными, как за стеной дождя. Зато она помнила Эрика, и это было важнее всего. Подняв голову к крыше, Адара впервые за месяц слабо улыбнулась. — Ада? Ада Эстель? Она обернулась — от оперы к ней бежала Мари. Светлые кудряшки подпрыгивали в такт, а глаза были распахнуты в изумлении. — Не может быть! Это правда ты! — воскликнула Мари, всплеснув руками. — Боже, где ты пропадала? Мы все так перепугались! Адара подавила порыв отступить на шаг. Осталась на месте, только натянула воротник пальто повыше и опустила подбородок. — У меня были… семейные неурядицы. — Ох, милая, понимаю. Но ты могла предупредить хотя бы жениха! Он так переживал, бедняжка! — Жениха? — Ну да, — Мари защебетала канарейкой, — он приходил к нам искать тебя. Очень высокий, худой. Тебе нужно кормить его получше, Ада! Сердце екнуло в груди. «Искал», — подумала Адара, и в носу защипало. — Но как же ты не вовремя пропала, Ада! У нас тут такое произошло, ты не представляешь… — и она затрещала точно сорока. Адара пропускала ее слова мимо ушей и думала, как бы отделаться. Зная, что Эрик не просто искал ее, а спрашивал у коллег, она хотела броситься к нему немедленно. Если он искал, значит… ждал? Мерлин, как же у нее билось сердце! — Мари, я очень рада тебя видеть, но меня ждут дела. Пока! Мари продолжала говорить, но Адара развернулась и бросилась к улице Скриба. Она была так близко! Так близко, что от волнения крутило живот. Вход в подземелья она могла найти и с закрытыми глазами — и все равно боялась, что не найдет. Но стена послушно отъехала в сторону. Темный провал тайного хода дыхнул на нее сыростью и тьмой, и на миг Адаре стало дурно. Она прижала руку к губам, борясь с тошнотой. «Эрик там. Ты должна найти его». И Адара шагнула во тьму. Стена со скрипом встала на место. Кромешная темнота тут же окружила ее, принимая в холодные объятия. Руки мелко затряслись — она никогда не ходила здесь без свечи и сейчас чувствовала себя слепой; ей чудились шорохи, стук шагов, чьи-то вздохи. «Дура, это ты дышишь», — одернула себя Адара и сжала кулаки. Палочка пряталась в потайном кармане платья. Адара сжала холодную рукоятку, прошептала: «Люмос», — и голубоватый свет открыл взгляду высокие, выщербленные из камня ступеньки и сужающиеся кверху стены. Адара сглотнула ком волнения и побежала вниз, словно гонимая ветром. Она смотрела в темноту, и у темноты был взгляд Эрика, ждущий и изменчивый. Мерлин, как же ей хотелось увидеть его! Адара пересекла гудящую комнату и зал с зеркалом, и, казалось, Эрик шел рядом, ведя ее за собой, как в первый раз. Палочка в ладони подрагивала, и свет нервно плясал по каменным стенам, добавляя тайному ходу какое-то сверхъестественное мрачное обаяние. У выхода Адара остановилась, напоровшись на невидимую стену. Сердце подскочило к горлу, мешая дышать, и она почувствовала, что губы растянулись в шальной улыбке. Осталось совсем немного, всего-то выйти к озеру. И стало страшно. Что, если Эрика там нет? Что, если он… не дождался? Нет. Хватит. Он искал ее. Значит, она была нужна. Воспоминания о доме Эрика были расплычатыми, поддернутыми дымкой, но ей казалось, что вокруг озера должны гореть свечи. Но, выйдя из расщелины, Адар встретилась с темнотой и тишиной. Света Люмоса едва хватало, чтобы разглядеть пустующий берег озера. Под едва уловимый плеск волн и стук капель по воде Адара сделала пару шагов вперед. Ее тут же окутал запах сырости с примесью мокрого камня и ила. В детстве кузина пугала ее, что, если ошибиться проходом, вместо платформы девять и три четверти можно попасть в мир, где жили только горные тролли. И сейчас Адаре казалось, что она ошиблась проходом — и вместо подземного мира Эрика оказалась в необитаемой пещере. Она шмыгнула носом и велела себе не поддаваться панике. Нужно было дойти до дома и проверить, что случилось. Держа палочку впереди, точно факел, Адара пошла к дому. Ноги едва держали ее, и кровь пульсировала в висках с навязчивостью барабана, но она продолжала идти. Камень шуршал и хрустел под ботинками, и звук эхом разносился по пещере, а впереди, глядя на нее мертвыми провалами окон, черным монолитом стоял дом. Может быть, она правда сошла с ума? Что, если она просто выдумала Эрика, пока металась в кровати под лезвием кинжала? Адара остановилась, как вкопанная, и крепко зажмурилась. Ей было безумно холодно. Нужно было… Нужно было позвать Эрика. «Что, если он не ответит? — подумала она отчаянно. — Что, если он ушел?» «Тогда ты просто сдохнешь здесь от голода. Или выберешься назад! Соберись уже!» — рявкнул кто-то в ее голове. Наверное, старшая, более мудрая Адара. Она глубоко вздохнула, до отказа набивая легкие тяжелым воздухом. — Эрик! Наполненный отчаянным страхом крик разнесся на мили, отражаясь от стен и возвращаясь к ней эхом. Но дом молчал, и безжизненная темнота вытекала из оконных проемов. Адара задушено всхлипнула, чувствуя, как все внутри покрывается льдом. Он ушел. Ушел. Прошла минута. Потом еще одна. Капли стучали по поверхности озера, точно отмеряя время, и Адара потерялась в нем, точно в лесу заблудилась. Она стояла в этом темном, заброшенном всеми царстве и не могла сделать шаг. Но вдруг в окне ее спальни загорелся слабый огонек. Он дрожал и перемещался, будто кто-то нес свечу, а потом со скрипом отворилась дверь и на пороге возник силуэт, знакомый до каждого изгиба. Ада бесшумно осела на землю, прижимая руку к груди. Воздух вновь наполнил ее легкие, обжигая до боли. Эрик будто слетел со ступенек. Пламя свечи в его руках моталось то вперед, то назад, но он не обращал внимания — и бежал к ней. Почти летел. Адара не могла двигаться. Она сжимала влажные камни ладонью, пытаясь привести себя в чувство, но никак не могла подняться и побежать навстречу. «Почему… Почему я такая слабая?» Она так хотела броситься к нему, прижаться всем телом, вдохнуть наконец-то полной грудью, но телу было плевать на ее желания — и Адара сидела неподвижно. Но Эрик преодолел расстояние за них двоих. Тяжело дыша, он в пару широких шагов, почти прыжков оказался рядом и рухнул на колени. И замер. Слезящимися глазами Адара рассматривала его лицо — и не могла насмотреться. А потом подняла руку и дрожащими пальцами провела по острой скуле. И, точно слепая, начала ощупывать его лицо: трогала брови, лоб, шрамы на впалой щеке, тонкую переносицу, трясущиеся губы, острый подбородок. Кожа под пальцами была холодной, но ей жаром кололо подушечки пальцев — и она не могла остановиться. Эрик плакал: дорожки слез беззвучно текли по щекам, и Адара нежно смахивала их пальцами, собирая каждую каплю, словно Эликсир Бессмертия. — Ты здесь, — прошептал он. — Я здесь. — Ты ушла. Адара вздрогнула — от холода ли, от страха? — и покачала головой. — Меня… Меня нашли. Я не могла сказать тебе, он бы… — горло сжалось спазмом. — Но я вернулась. — Вернулась, — вторил Эрик благоговейным шепотом. И, опустив свечу на пол, дотронулся до нее: осторожно откинул пряди со лба, провел пальцами по вискам и скулам. Потом нежно и невесомо погладил ей нос и опустил палец на губы. Его желтые, горящие огнем глаза расширились. — Что это? — прошептал он, склоняясь ближе к ее лицу. Адара дернулась и резко, непроизвольно отвернулась. Прикосновение было легким, как взмах крыла бабочки, но руну обожгло болью, и показалось, что кровь хлынула в рот. Адару затошнило. Она зажмурилась, подтягивая рукава платья пониже. — Не смотри. Просьба сорвалась с губ надтреснутым шепотом. Адара попыталась спрятать лицо в воротнике, но Эрик мягко подцепил ее за подбородок. Он не стал поворачивать ее лицо к свету, но и не дал ей отвернуться. Как она когда-то не дала ему. — Прости, — шепнула Адара. — Я просто… Это все он. — Что с ним сейчас? Зажмурившись и глубоко вздохнув, Адара почти беззвучно ответила: — Мертв. — Хорошо. Бережно и невесомо Эрик провел пальцем по ее губам, очерчивая пульсирующий болью шрам. В его глазах не было отвращения, только безграничное болезненное счастье, и лишь тень сочувствия омрачала его. Адара всхлипнула и уткнулась ему в плечо, пряча слезы. От Эрика пахло сыростью, даже замшелостью, будто он вылез из озера и не поменял одежду, и Адара невольно поморщилась, но не остранилась. Эрик притянул ее к себе, скользнув ладонями между лопаток. — У тебя здесь темно, — прошептала Адара. Она больше почувствовала, чем услышала его хмык. А затем Эрик прижался губами к ее макушке и невнятно сказал: — Без тебя было пусто. Я не хотел… Не хотел быть. Адару кольнуло острое чувство вины. У нее не было выбора, она сделала все, чтобы вернуться — и все равно не могла отделаться от ощущения, что бросила его. Горло вдруг сжалось спазмом, не давая произнести ни звука. Адара обхватила Эрика руками, ощущая холод и излишнюю худобу его тела. Ей столько всего хотелось сказать, чтобы он знал, как был для нее важен. Но ее хватило только на один вопрос: — А сейчас? Вместо ответа Эрик коснулся ее подбородка дрожащими пальцами. Адара подняла взгляд — и Эрик порывисто, словно боясь, что она исчезнет, поцеловал ее.

***

Она проснулась от того, что холодные пальцы мягко гладили ее лицо. Адара вздрогнула и резко открыла глаза. Эрик дернулся, и уголок губ приподнялся в неловкой улыбке. — Разбудил? Она покачала головой. Улыбнувшись шире, Эрик снова начал водить кончиками пальцев по ее лицу. — Что ты делаешь? — прошептала Адара. — Убеждаюсь. — Что я здесь? Эрик кивнул и прижался к ней лбом, тяжело дыша, и его глаза смотрели на нее с робко расцветающим счастьем — будто после скитаний в пустыне он наконец-то дошел до источника. И Адара выдохнула, отпуская боль, страх и отчаяние. Она была дома.