Глава 4. Волчонок

В один из редких погожих летних дней Виктор вызвался помочь брату Иерониму с тяжёлой работой. Мальчик сам проявил инициативу, справедливо рассудив, что таскать мешки с углём к задним воротам куда интереснее, чем изо дня в день монотонно бубнить бессмысленные молитвы. Это был идеальный, а главное, законный шанс безнаказанно пропустить ненавистную утреннюю службу. Брат Иероним растроганно хвалил сироту за смирение и добродетель, однако Виктор лишь мысленно усмехался. В этой изнурительной работе он видел не служение Архонту, который пропадает чёрт знает где, а бесплатную тренировку, закаляющую его тело, силу и выносливость. После работы Иероним разрешил не возвращаться на службу и пойти отдохнуть. Виктор спрятался на заднем дворе за дровяным сараем, куда редко доходил взгляд сестры Адель. Это был первый раз, когда он пропускает утреннюю молитву. Виктор отлично понимал: если сестра Адель узнает об этой дерзости, его спине несдобровать. И она даже не станет слушать, что ему разрешили отдохнуть после тяжёлой работы. Но ему было плевать. Мальчик давно свыкся с неизбежностью наказаний. Он научился молча сносить боль, стискивая зубы, давить в груди беззвучные крики и душить слёзы в зародыше. Жизнь быстро отучила его от плача. Да и какой в нём толк? Разве способны слёзы растрогать суровых наставников? Разве сделают они удары розг мягче? Ребёнок ничего не мог противопоставить силе взрослых. Виктор прекрасно это понимал. Рано или поздно он вырастет и станет сильнее их всех. Нужно просто переждать. Через несколько часов его мрачные мысли оборвало жалобное хлюпанье. Неподалёку, на покосившейся старой скамье, сидел Отто. Мальчик размазывал грязными пальцами горькие слёзы по лицу, а его колени, обтянутые грубыми холщовыми штанами, всё ещё мелко дрожали после мучительных часов, проведённых на коленях на рассыпанной гречке. — Ты чего тут разнылся? — шёпотом спросил Виктор. — Им же только этого и надо. Они смотрят и радуются, что тебе плохо. А ты не реви, просто молчи им назло! — М-мне больно... — всхлипнул Отто, шмыгая покрасневшим носом. — Сестра Адель сказала, если я ещё раз опоздаю на молитву, она меня до крови запорет. За что они нас так? Виктор открыл было рот, но вдруг во двор выскочил Ганс. Парень подбежал к скамье и, нахально улыбнувшись, пихнул нытика в плечо. — А за просто так. Ты ори погромче, Адель это любит. Может, так она быстрее устанет от твоих воплей и отстанет. — Не отстанет, — отрезал Виктор. — Не-е-е-т, она только больше разозлится, и тогда и моим коленям конец, и спине конец. Я умру-у-у от боли! Дурацкая гречка, дурацкие розги! — Ну и плачь дальше, дурак, быстрее сдохнешь, — ехидно вставил Ганс, но договорить не успел. — Пасть закрой, твоего мнения никто не спрашивал. И вообще, шёл бы ты отсюда. — Да ладно, ладно, ухожу уже, — Ганс попятился к выходу, инстинктивно вжимая голову в плечи и закрываясь от потенциального удара. — Нянчись дальше со своим плаксой, больно надо! Виктор прогнал Ганса и проигнорировал нытьё Отто. Подобрав с земли увесистую деревянную палку и острый металлический обломок старой косы, он шагнул к сараю. Прислонившись спиной к бревенчатой стене, Виктор принялся обтёсывать дерево. Шёл десятый час утра, поднявшееся солнце заливало двор, но в тени у стены всё ещё царил полумрак. В резких лучах небесного светила и глубоких тенях сарая изумрудные глаза мальчика отливали леденящим блеском бездонного озера в ночном лесу. В конце концов Виктор отложил палку, подошёл к Отто и, схватив его за плечи, заставил поднять голову. — Заткнись и слушай меня, Отто, — тихо, но жёстко произнес Виктор. — Когда ты плачешь и просишь не бить тебя, эти святоши радуются и думают, что они тут самые главные. Не давай им этого. Нашим учителям просто нравится делать нам больно. Они врут, что это Анемо Архонт так велел, а сами просто злые. Отто испуганно моргнул, сглатывая слёзы. — Но... но ведь это грех? Сестра Адель говорит, что гордыня... — Да это у них самих гордыня! Сами придумали дурацкие правила, чтобы нас бить. Болтают на уроках про какую-то свободу... Какая же это свобода, если они издеваются над нами и прикрываются Архонтом? — А почему тогда Барбатос им позволяет? Если он добрый и любит свободу, почему он не прилетит и не накажет их? Ему что, всё равно, что нас тут бьют каждый день? — Ты что, забыл? Наши наставники сами говорили, что Барбатос так сильно уважает свободу народа, что не вмешивается в дела смертных. Сидит себе в облаках и смотрит, как нас лупят. Удобно придумали, правда? Задний двор приюта оказался отличным местом для тайных встреч. Вскоре Виктор начал собирать там остальных детей. Он не читал им проповедей и не стремился утешить обещаниями лёгкой жизни. Никаких слащавых проповедей о любви Барбатоса к народу, никакого лицемерного воспевания свободы. Этой лжи Виктору хватало и на уроках. Он действовал иначе. Виктор делился с ними правдой, которую вбила в него улица. Учил детей маленьким хитростям. Как правильно группироваться при падении, как уворачиваться от атак, выдерживать удары плетью и не кричать, как сжимать кулаки так, чтобы не сломать большие пальцы при ударе. Он планомерно забирал у них страх, переманивая детей на свою сторону. Это изменение наставники заметили в первую очередь, и именно оно их напугало. Раньше кельи во время экзекуций содрогались от жалобных рыданий, криков и отчаянных мольб, неизменно заканчивавшихся сопливым покаянием. Теперь же послушание сменилось глухим, ледяным безразличием. Виктор обнажил перед сиротами всю ту гниль и фальшь, что скрывались под золотым шитьём пасторских сутан. Даже уличная шпана Мондштадта с изумлением начала замечать, что безродные приютские голодранцы больше не плачут и не бегут жаловаться старшим. На любую попытку издевательств дети давали сдачу. А те, кто не мог постоять за себя, автоматически попадали под защиту более сильных товарищей. Виктору не требовалось применять силу или переманивать кого-то. Угнетённые дети примкнули к нему сами, выбрав его суровую правду вместо церковного лицемерия. Даже наглый и конфликтный Ганс со временем встал на его сторону. Наступила глубокая осень, принёсшая в Мондштадт затяжные дожди. Ограничения на выход за пределы монастырского двора стали строже, но Барбаре иногда удавалось ускользнуть из-под надзора сестёр. Возможно, надзиратели сознательно закрывали глаза на её шалости лишь потому, что она была дочерью самого кардинала Шеймуса Пегга? По крайней мере, Виктор ни разу не видел, чтобы розги сестры Адель касались её спины. На фоне избитых, ожесточенных сирот эта девочка казалась сияющим воплощением чистоты, наивности и святой невинности. Всегда ухоженная, красивая, но при этом удивительно кроткая и совершенно не избалованная, вопреки своему высокому статусу. В один из таких сырых дней девочка возвращалась из лавки купца, куда отец отправил её за церковным воском и благовониями. Барбара шла, прижимая к груди корзинку с покупками, от которой приятно веяло запахом яблочного пирога. На оставшиеся деньги девочка решила купить что-нибудь сладкое и порадовать сирот. В кармане её платья тихо звякал расшитый мешочек со сдачей. Кардинал доверял ей мору, чтобы приучать к ведению храмовых дел. Барбара уже пересекла главную площадь и собиралась повернуть в сторону храма, как вдруг на входе в глухой переулок у подножия соборной стены дорогу ей преградили трое. Это были местные хулиганы. Подростки постарше, лет двенадцати, одетые в добротные кожаные куртки. Юная Барбара была у всех на виду, и они уже давно заприметили одинокую девчушку из собора. — Эй, принцесса! — хохотал самый рослый, хватая Барбару за край её воротника и вжимая в каменную стену. — Куда так спешишь? Что там у тебя в карманах звенит? Ну-ка, поделись с голодающими гражданами! — Отпустите! Это церковные деньги... Папа узнает… — Барбара от испуга выронила корзинку, её золотые волосы растрепались, а на глазах заблестели слёзы. — Твой папаша сейчас занят! — ухмыльнулся второй хулиган, грубо хватая её и пытаясь залезть в карманы. — Давай сюда мору, мелюзга, пока мы тебе платье не порвали! Ну-ка, что у тебя там в ка… Договорить он не успел. Прямо из пелены дождя бесшумно выросла чья-то невысокая фигура. Виктор возвращался в собор. Но шёл он не с мирной прогулки по городу. Его кулаки были туго перемотаны грязными, пропитанными кровью холщовыми бинтами, на щеке красовался свежий лиловый кровоподтёк, а в потайном кармане потрёпанной куртки лежал мешочек с честно заработанной морой. Виктор уже несколько месяцев тайно участвовал в подпольных уличных боях на окраинах Мондштадта. Среди портовых грузчиков, пьяных наёмников и беглых воров не было правил. Брали кого угодно, кто способен драться, и даже не смотрели, что это ребёнок. Любителями подобного развлечения двигала чисто животная жестокость. Виктор пришёл туда только для того, чтобы отточить свои боевые навыки, а заодно скопить моры на светлое будущее. Он шёл уставший, с ноющими от ударов конечностями, но в его глазах цвета молодой хвои застыл холодный, победоносный блеск. Увидев, что творится в переулке, Виктор не стал кричать или звать стражу. Во время уличных боёв он усвоил главное правило: бить надо первым и без предупреждения. Восьмилетний подкидыш рванул вперёд с пугающей быстротой, удивительной для ребёнка его возраста. С разбегу он впечатал свой кулак прямо в челюсть тому задире, что держал Барбару. Раздался глухой хруст, и рослый парень, потеряв равновесие, повалился в грязь и схватился за ушибленное лицо. Остальные двое опешили всего на секунду. — Мелкий голодранец! В себя поверил? — взревел тот, что ещё минуту назад шарил в корзинке, и кинулся на Виктора, выхватывая из-за пояса короткую дубинку. Виктор казался обманчиво слабым и хрупким на фоне подросших ребят, и именно эта внешняя безобидность сыграла против них. Уличные задиры, привыкшие запугивать домашних детей и беззащитных сирот, не знали, с кем связались. Задира с дубинкой занёс самодельное оружие, целясь прямо в лицо, но Виктор легко уклонился от размашистого удара. Удар в лицо — самое очевидное, что можно придумать. Подобные трюки он уже сотню раз встречал во время подпольных боёв. Шаг в сторону, нырок под руку, и Виктор намертво вцепился пальцами в горло нападавшего, одновременно нанося сокрушительный удар коленом под дых. Хулиган согнулся пополам, ловя ртом воздух. Третий попытался зайти со спины, но Виктор, резко развернувшись, перехватил его руку. Виктор с силой отшвырнул парня в сторону, и тот покатился с лестницы. — Пошли вон. Ещё раз увижу вас рядом с ней — кости переломаю. Посрамлённый городской заводила наспех подхватил под руки стонущего подельника, и они оба в панике метнулись к лестнице, с которой с глухим стуком их соучастник улетел вниз по улице. Вся их былая дерзость мигом испарилась. Виктор присел на корточки и принялся собирать вещи, выпавшие из корзинки, пока Барбара отходила от оцепенения и судорожно сжимала спасённый кошелёк с отцовскими деньгами. В её чистых небесных глазах читался неподдельный ужас и вместе с тем бесконечная благодарность. — Ты в порядке? — коротко бросил он, пряча окровавленные руки в карманы. — Д-да, спасибо. Пойдём скорее в храм, пока стража не прибежала на шум. Они скользнули внутрь собора через незапертый боковой вход, укрывшись в тени за старым органом. Барбара всё ещё дрожала от пережитого нападения. Они сели прямо на плиты пола. Барбара попыталась поджать ноги, но её лицо исказилось от подступающей к суставам ноющей боли, в то время как Виктор сидел абсолютно спокойно, словно это не твёрдый холодный камень, а мягкий диван. — Почему... почему все такие злые? Я ведь просто ходила на рынок... Я хотела принести сиротам свежие булочки. — Девочка всхлипнула, пряча лицо под сбившимися золотыми локонами. — Да просто так. Твой бог не пришёл, когда тебя прижали в переулке. Тебя спас приютский выродок, которого твой отец зовёт грешником. — Как ты это терпишь? — вдруг спросила Барбара, видя, как спокойно Виктор сидит на каменном полу. — Мы только сели, а я уже не чувствую ног. Пол такой холодный и твёрдый. Разве тебе не больно? — Больно, конечно. Но если я буду ныть, пол от этого мягче не станет. Просто если долго сидеть, ноги сначала горят, а потом как будто сами каменные становятся. Ты привыкнешь, если тренироваться. Чувствуешь? — тихо спросил Виктор, косясь на её колени. — Чувствуешь, как ноги уже не могут терпеть, хоть ты замолись своему Барбатосу? Твоё тело просто орёт, потому что ему больно. Вдруг из тени колонны выступила высокая худая фигура. Сестра Адель, тайно следившая за нарушителями, шагнула в круг света церковных свечей. Когда она перевела взгляд на Виктора, её лицо перекосило от злобы, а рука с розгой на мгновение задрожала. То ли от гнева, то ли от какого-то странного, нелепого страха. Чем может восьмилетний беспризорник напугать старую монахиню? Наставница впервые почувствовала абстрактный ужас перед этим подкидышем. Он не ломался, сколько бы его ни воспитывали. Наказания были для него подобны наковальне, на которой он как кузнец закаляет собственный дух. — Вон! — прошипела Адель, хватая Барбару за плечо и уводя за свою спину. — В свои покои, дитя! А ты, Штольц... ты заплатишь за свои речи. Ты отравляешь своей гордыней весь приют! На следующее утро в соборе Фавония развернулось невиданное зрелище. По приказу сестры Адель все тридцать воспитанников нижних келий были выстроены в главном зале для всеобщего наказания. Официально — за коллективную провинность. Но все знали истинную причину. Виктора посадили на виду у всех, с позором, как главного виновника. Он слишком часто собирал вокруг себя всё больше и больше сирот на заднем дворе, показывая им, как правильно вести себя в конфликте, обучая боевым приёмам и маленьким хитростям. Мальчик не стремился к власти нарочно, но дети сами потянулись к нему, признав своим негласным лидером. Влияние Виктора начало стремительно затмевать авторитет монахов, и наставники увидели в этом прямую угрозу бунта и краха всей монастырской дисциплины. — Вы проявили строптивость и гордыню, и все вы знаете, из-за кого вы сейчас будете сидеть здесь и молиться до тех пор, пока сердца не очистятся от скверны, которую в вас посеяли. Среди нас завелась паршивая овца, — начала Адель, и её голос эхом разнёсся под сводами каменного зала. — Грешник не ценит милость собора и решил поиграть в заводилу. Вы начали слушать его бредни. Я знаю о ваших сборищах! Этот мальчик — сын блудницы, которого мать не убила из жалости, а лишь оставила возле двери храма. В его жилах течёт порочная кровь преступников, и всё, чему он может вас научить — это грязные уличные драки. Ты думаешь, что ты особенный, Штольц? Старая монахиня кипела ядом, а на его фамилии и вовсе зашипела подобно сумерской гадюке. Так, чтобы каждый ребёнок слышал. — Кем бы ты был, если бы не милость нашего Архонта? Безродным нищим, который сдох бы в канаве. Слушайте меня все! Отныне не садитесь с ним рядом, не делите с ним хлеб и избегайте разговоров. Он прокажённый, богохульник, который пытается утянуть вас за собой в сточную канаву. Прошёл час. Потом второй. Пухлый, вечно шмыгающий носом Отто тихо скулил в углу, растирая онемевшие ноги. Чуть поодаль застыл Ганс, из последних сил сдерживающий рвущийся наружу крик, пытаясь подражать Виктору. Холод хлестал кожу, тысячами маленьких игл вонзался в суставы, заставляя тела маленьких сирот дрожать от ноющей боли. И лишь Виктор сидел на удивление спокойно. Он не проронил ни единого всхлипа. Пустой взгляд зелёных глаз был устремлён на алтарь, но в них не было ни раскаяния, ни злобы, ни мольбы, а лишь тлеющая скука. Виктору было нечего делать, и он принялся сосредоточенно сканировать лица наказанных. Он въедливо всматривался в их мимику и позы, подмечая малейшие признаки дискомфорта, сравнивал, кто как сидит, дышит и двигается. Словно хладнокровно вычислял, кто из них способен продержаться дольше всех. Скользя взглядом по рядам лиц, Виктор вдруг наткнулся на незнакомую фигуру. Мальчик нахмурился и пересчитал детей ещё раз — теперь их было тридцать один. Худая, бледная и невысокая девочка, на вид старше его года на два или три, была одета в грязные обноски с элементами поношенной кожаной брони. Её взгляд был таким же неприветливым, как и у Виктора, но в нём не было его ледяного равнодушия. Бледно-малиновые глаза незнакомки горели чистой, концентрированной злобой, недоверием и готовностью в любой миг броситься в драку. Она казалась диким, в край истощённым и загнанным в угол волчонком. Кто она и как здесь очутилась? Неужели её привели всего пару часов назад и уже бросили в келью нести коллективное наказание за проступок, о котором она даже не знала? Глядя на этого дикого волчонка, Виктор лишь сильнее укрепился в своей правоте. Одно присутствие этой девочки среди наказанных укрепляло его убеждение в том, что порядки в соборе — это абсолютное, лицемерное зло. Наконец, спустя несколько часов детей отпустили. Сироты разбежались кто куда, но дикая незнакомка не спешила подниматься. Виктор с уверенностью зашагал к предполагаемой новой воспитаннице, привлечённый ею, будто увидел в ней родственную душу. — Привет. Ты здесь новенькая? Как тебя зовут? — Виктор остановился в паре шагов, не подходя слишком близко, чтобы не спровоцировать «волчонка». Едва Виктор успел подойти к ней, девочка резко вскинула голову и инстинктивно отпрянула назад. В глазах заиграл дикий блеск готовности к драке, а худые плечи мгновенно напряглись. — Назад сдай, мелкий! — процедила она, занося кулак для удара. — Розария я. Ещё шаг сделаешь — зубы выбью, понял?!